Smoothdate’s Tales

“Untitled”
The Cure, Entreat, 1990 г.

САХАРНАЯ БОЛЕЗНЬ

***
Медсестра устало смотрит на меня и ждет ответа.
Я называю свою болезнь.
Она злорадно тянет:
– У-у! Повезло!
Я воспринимаю её юмор спокойно. Мне ужасно не нравится сидеть на этом стуле перед старичком-доктором в пропитанном больничным запахом кабинете. Я говорю:
– На самом деле бывает и хуже.
Медсестра оживляется, но произносит холодно:
– Нет, хуже не бывает.
Доктор наконец-то отрывается от писанины. Ставит штампик в карточку, закрывает её и пристально вглядывается в меня. Я отвожу взгляд в сторону.
– Знаешь, – вкрадчиво начинает он, – сейчас появились новые способы лечения. Без Ле-карств… Ты спорт любишь?
– Да…
– Какой?
– Футбол.
– Футбол? – название самой популярной в мире игры, видимо, ставит его в тупик. Он продолжает, – А есть такой спорт, бодибилдинг называется. Знаешь?
Его глаза упираются в стекла очков. Я молчу. Он ждет.
Медсестра не выдерживает:
– Да знает он, Евгений Михалыч, знает, – зевая, вставляет она.
– Знаешь?
– Ну конечно, – отвечает за меня эта сухонькая женщина и скорбно следит, как я отреа-гирую на её находчивость. Мне мучительно скучно, и я молчу, стараясь не смотреть им в глаза. Я замечаю огромную руку доктора. Она бронзово-коричневого цвета, как и его лицо. На мизинце красуется явно грибковый ноготь. Густые брежневские брови. Ладонь влажная. Я видел, как после неё на карточке некоторое время держалось пятно.
– Так вот, – продолжает словоохотливая бронза, – сочетание нагрузок определенным об-разом позволяет сократить количество инъекций в день, а иногда и совсем отказаться от ин-сулина… И… об этом появилось много статей в современных журналах. Так что… (пауза) Будешь заниматься бодибилдингом?
Я знаю, что ему по большому счету все равно, буду я или не буду тягать железо. Поэто-му я говорю правду.
– Нет.
– Почему?
«Я не знаю» – это универсальная формула для завершения надоевшего разговора. Это от-вет на вопрос, на который не хочется отвечать. А если при этом строго-равнодушно взгля-нуть на собеседника, то он все поймет. Без слов.
– Я не знаю.
Доктор посмотрел на часы, потом – мельком в мою сторону.
– Ну что ж, как хочешь.
Я взял карту, талоны, обходной лист, ещё кое-какие бумаги – и вышел.

***
Причина, по которой я иду по плиточному коридору нашей поликлиники, – моя болезнь.
Диабет.
В общем, это обычное дело: я проделываю такой путь каждый год. Отсюда мое равнодушие ко всему, что происходит. Я привык к очередям, бездарям-врачам, притворному сочувствию медсестер. Ко всему привык.
Можно по-разному относится к своему недугу. Можно его лечить, любить, ругать его, страдать от него. Много чего можно, но все это не для меня. Диабет – моя жизнь. Он такая же часть меня, как палец, рука или ухо. Я его, а он мой.
Все так.
Поликлиника – не единственное место, куда я прихожу часто. Есть ещё множество всяких конторок и организаций. Они отличаются только функцией, формой печати, подписи, возможно, людьми, но они не отличаются содержанием.
Первое, что вы там почувствуете, – это характерный запах чего-то старого. Почти уми-рающего. За запахом следует картина: мелкий местечковый ремонтик, обшарпанные стены, об-клеенные листовками, скупые лавочки и всегда – недостаток света, тусклая, одинокая и жел-тая лампочка, какой-нибудь фонарь или вообще ничего. И ещё очередники. Ты никогда, нико-гда не будешь первым, все время за кем-то. Самое важное ощущение от встречи с конторой – клетка невыносимости ожидания.
Я не люблю жаловаться, но порой тебе настолько все становится противно и тошно – эти бабушки и дедушки, эти вздохи старчества, эти облезлые коридоры – что хочется вырвать диабет с корнем, бросить его на землю, затоптать ногами, как серого гада.
Но вдруг ты вспоминаешь, что диабет помог тебе поступить в институт (бесплатно). Он же поставляет денежки на карточку в левом кармане твоих брюк. Диабет возит тебя в автобу-сах и электричках. Он оставил в стороне армию.
Диабет – палка о двух концах. Почти что твое существо. Мерзкое и доброе. Щедрое и жестокое.
Диабет – это мой Вильям Вильсон.

***
Я лежу на койке девятой палаты. Я лечусь в Институте Эндокринологии. Лежу и смотрю на него. Он достает из тумбочки глюкометр, потом ланцет и полоски, разрезает одну из них по-полам, закрывает тюбик, ставит на тумбочку. Далее он разминает пальцы, заряжает ланцет и бьет в красно-бежевую подушечку. Из маленькой черной точки медленно выползает бордовый кружочек. По правилам, первую каплю нужно стирать. Но для нас это совсем не имело значе-ния. Глюкометр отсчитывает секунды, а он говорит:
– В тот день, когда я заболел, я шел по улице. Просто шел куда-то. Не обращая внима-ния ни на что. Потом вдруг на секунду очнулся и понял, что стою на перекрестке. Водители сигналят, а какой-то мужик ведет меня на другую сторону. Это не бред был. Просто на все плевать. Меня нашли в подъезде. Я сидел на ступеньках и смотрел вперед. Мой сахар тогда был – 40. А у тебя?
– Не знаю.
Я заболел в три года и совсем не помню, как я себя чувствовал тогда. Говорят, моя бо-лезнь передалась мне по наследству от прабабушки: у неё тоже был диабет. Но есть ещё при-чины: ветрянка, Чернобыль и ошибка врачей.
Глюкометр пищит:
– Пи-пи-пи.
– Ну вот, – говорит он, – 12 и восемь. Высоковато. Пойдем ширнемся.
– Пойдем.
Диабетики отличаются от наркоманов тем, что делать ежедневные уколы они начали не добровольно. Ну и колемся мы не в вену, а в мышцу. Иглы меньше. Да и шприцы давно не од-норазовые. Хотя я помню время, когда мать кипятила стеклянные шприцы перед каждой инъек-цией. Иголка, если она новая, входит не больно. Порой ты чувствуешь, как инсулин впрыски-вается внутрь, а когда ты вытаскиваешь ручку, то прозрачная (реже с кровью) капелька не-избежно вырвется наружу. Одна единичка. Всегда.
Типичная черта диабетика на инсулине – шишки. Липодистрофии. Жировые образования на местах уколов. – На животе, руках, бедрах. Все это лечится.
Диабет – это режим. Все, что ты ешь, пьешь, все, что ты делаешь, чувствуешь – все это отзывается на диабете. На тебе.

***

Эндокринолог спрашивает:
– Какие жалобы у тебя?
– Никаких.
Вопрос, как и ответ, давно имеют значения только для бумаги.
Моя карта пестрит её корявыми буквами:
«Жалоб нет»
Жалоб нет.
Жалоб нет.
Я хожу к ней только для того, чтобы выписать инсулин. Она не вылечит меня, не пропи-шет ничего более. Не поможет
Она – плохой врач.
Я могу так говорить, потому что я знаю других. Я видел других.

– Почему ты плачешь? – Она говорит ласково, как мама.
Вот вопрос. Понятно же, почему. Я остался в больнице один, никто ко мне не приезжает уже неделю, а друзей пока нет.
Её звали Елена Витальевна. Не могу помнить, как она выглядела, но точно знаю – она была молода и красива. Она мой врач. Елена Витальевна.
– Тебя обижают?
– Нет. – Слезы бегут бурным горным потоком, и мне тяжело смотреть на неё. Я задыха-юсь.
– А что же тогда? – Елена Витальевна не ждет ответа, она прижимает меня к себе, гла-дит рукой волосы и молчит. Я слышу, как стучит её сердце. И свое тоже слышу.
– Я больше не буду плакать.
И до сих пор не плачу.

Она смотрит своими очками мне в глаза. И говорит:
– Что выписывать?
– Хумалог и Хумулин НПХ.
– А! В аптеке их нет сейчас. Ждать будешь?
– Да.
Ответы и вопросы выработаны четырьмя годами ежемесячного посещения.

***
Президент проводит конференцию в интернете. Каждый может задать вопрос.
Я тоже спросил. О диабете. Можно ли выписывать лекарства на год сразу?
А ещё я читал вопросы других диабетиков.

«Я являюсь инвалидом 2 группы (болею сахарным диабетом 25 лет). Комиссия МСЭК все время пыталась перевести меня со 2 группы на 3, и однажды они это сделали. Я пытаюсь по-лучить 2 группу рабочую, но мне постоянно ставят 2 нерабочую, по которой нельзя работать, либо они предлагают добровольно переходить на 3 гр. Неужели наша комиссия МСЭК не понима-ет, что на ту пенсию, которую нам платят невозможно прожить и еще при этом покупать себе дорогостоящее лекарство?»

«Когда решится проблема по обеспечению тест полосок к аппаратам, определяющим уровень глюкозы в крови для детей-инвалидов, больных сахарным диабетом первого типа? РОДИТЕЛИ РЕ-БЁНКА ИНВАЛИДА».

«Я – инвалид третьей группы, общее заболевание. У меня сах. диабет первого типа. Воз-можно ли сделать, чтобы третья группа давалась некоторым категориям инвалидов пожизненно? Диабет я не вылечу, а осложнений на вторую группу у меня нет».

«Уважаемый Президент! Я мама ребенка-инвалида (сахарный диабет). Почему каждый год надо это на ВТЭК доказывать? Ведь прекрасно известно, что это заболевание, к сожалению, не лечится. Это занимает очень много времени и нервов, а главное – ему тяжело каждый год проходить это освидетельствование. Что же у нас за страна то такая, где так не любят сво-их детей?».

«Моя сестра (Саша, 26 лет) заболела сахарным диабетом. Она уже 5 лет работает помощ-ником мирового судьи. Есть возможность платной операции в Центре медико-биологических технологий со стволовыми клетками. Диабет на ранней стадии и нет осложнений. Процедура стоит около 430тыс.р. Можно ли из госфондов обеспечить хотя бы часть этой суммы? Куда уходит бесплатный инсулин, в аптеках нет! (стоимость 1 ампулы 1500 руб.) Саши до сих пор не было в региональных списках, на это госслужбам надо 2 мес.!»

«Моя дочь (4 года) ребенок-инвалид по сахарному диабету. Каждый месяц я в состоянии жуткого стресса и с прогулами на работе обегаю по городу аптеки в поисках инсулина, шпри-цов и тест-полосок, на которые у меня есть БЕСПЛАТНЫЕ РЕЦЕПТЫ. Часто рецепты остаются не-реализованными. Иногда мне становиться страшно, что я даже за деньги не смогу ничего дос-тать. Владимир Владимирович, скажите, когда это закончится? Когда мне не нужно будет ду-мать о том, насколько дочке хватит того или иного лекарства?»

«Уважаемый Владимир Владимирович! Объясните, пожалуйста, как могло такое случиться, что я, болея САХАРНЫМ ДИАБЕТОМ с 18 лет, сначала получил инвалидность 3 группы, а с этого года меня сняли с инвалидности (хотя осложнения как остались, так и продолжают проявлять-ся в различных формах заболевания). Я не сдаюсь и продолжаю ходить по всяким комиссиям, но везде натыкаюсь на одну и ту же фразу «Нет оснований». И вы считаете это правильным?»

«Здравствуйте Владимир Владимирович! Мне 23 года, 19 из них я болею сахарным диабе-том, уже в течение 7 лет мне приходится каждый год проходить группу и доказывать свою не-состоятельность. Постоянно комиссия пытается дать 3 группу, а сейчас вообще отменили по-жизненную. Скажите пожалуйста, когда закончится этот ад? Неужели мы и так мало страдаем?»

«Уважаемый Владимир Владимирович! Почему у нас в стране так мало занимаются проблемой инсулинозависимого диабета? В США каждый первый ребенок с момента заболевания переводится на инсулиновую помпу и имеет возможность вести нормальный самоконтроль: измерение глюкозы крови и т.д. Стоимость инсулиновой помпы составляет 90 000 руб.; тест полосок от 600 до 1200 руб. 1 уп.50 шт. На месяц их необходимо 2, а еще лекарства для профилактики осложне-ний. Где наша соц. программа по защите инвалидов?»

«Крик души! Я – инвалид детства (сахарный диабет), не могу иметь детей. Мне 30 лет, смысл жизни для меня только в детях. Из детского дома брать не хотим, а ЭКО (суррогатное материнство) нам с мужем не по карману. Помогите! Может быть, есть какие-нибудь льготные операции? Не оставьте без внимания!»

«У меня инсулинозависимый диабет, есть необходимость отлучаться из города не на один месяц, а получается, из-за того, что надо каждый месяц выписывать лекарство, я привязана к одному городу. Почему нельзя придумать какую-то универсальную систему, например, пла-стиковую карту с номером, чтобы я могла в любом городе прийти с ней в аптечный пункт, пробить по компьютеру номер и получить инсулин, вне зависимости от прописки, ведь у меня же всё равно российское гражданство?»

«Здравствуйте, уважаемый Владимир Владимирович! Я инвалид детства. Стаж заболевания 14 лет. У меня сахарный диабет. Раньше по этому заболеванию давалась постоянная группа инвалидности, а с 2006 года всё отменено. Я студент и я не могу каждый год проходить пе-реосвидетельствование в связи с учёбой. Сколько мне надо проболеть, чтобы получить посто-янную группу инвалидности?»

«Уважаемый Владимир Владимирович, я инвалид третьей группы (у меня сахарный диабет 1 типа, с детства), сейчас я закончила педагогический колледж, и собираюсь поступать в уни-верситет. В связи с этим у меня возник вопрос: почему льготы на поступление имеют инвали-ды первой и второй групп, в то время как устроиться на работу с такой группой невозмож-но?».

«Моему сыну в 16 лет сняли инвалидность. Заболевание неизлечимо (диабет). Ребенка ли-шили социальной поддержки, потому что получение лекарства, без которого он не может вести нормальную жизнь, должно финансироваться из областного бюджета, а он пуст (как нам объяс-няют). Почему государство, решая демографическую проблему, думает о детях, которые только должны родиться и не думает о детях, которые уже живут?»

«Уважаемый Владимир Владимирович! Созданы методики развития капилляров, включающие в себя и методы физического развития. Их использование может обеспечить реальную профилак-тику многих заболеваний. Они позволяют многим больным гипертонией и диабетом улучшить здоровье, а некоторым из них избавиться от лекарств, при полной нормализации всех анали-зов. Некоторые чиновники Минздрава, изучению этих методов препятствуют. Можете ли Вы по-мочь?»

«Когда смогут излечить диабет?»

«Я болею сахарным диабетом с 4 лет, инсулинозависимый 1 группы. В ходе болезни ослеп и не могу ходить, моя семья бедная, не хватает денег на лекарства, и никто не в состоянии мне помочь. Но у меня есть огромное желание сделать хотя бы операцию на ноги, чтобы можно было бы передвигаться и заработать, чтобы не быть зависимым. Можете ли мне помочь найти средства или клиники, которые делают такие операции? Спасибо огромное. Я родился в Челя-бинске, но живу в Ташкенте».

«Уважаемый Владимир Владимирович, я ребёнок-инвалид (сахарный диабет 1типа, на инсу-лине). Почему моей маме платят всего 120 (сто двадцать) рублей в месяц по уходу за мной? Александр».

«Здравствуйте, уважаемый Владимир Владимирович! У меня диабет инсулинозависимый, я инвалид 2 группы. Прежде всего хочу поблагодарить Вас за льготы, которые я имею: инсулин, таблетки и остальные жизненно необходимые вещи я получаю в поликлинике бесплатно! Спаси-бо! Мой вопрос: будут ли ремонтироваться поликлиники и больницы, а то на них уже не взглянешь без слёз!»

Все это диабет. Его грани. Крики, которые не услышали.
По смертности диабет находится на четвертом месте среди всех заболеваний. После рака, СПИДа и сердечных недугов.
Мой диабетический стаж – 18 лет. Совершеннолетний.
Он совсем не мешает тебе жить. До поры до времени.
Говорят, самое опасное в диабете – осложнения (ноги, глаза и почки). Все так. Но го-раздо труднее – система жизни с ним в мире. Лабиринт контор. Клетка невыносимости ожида-ния.

***
Ночью в палате почти всегда никто не спит. Говорят.
Темно. Через стекленную дверь желтеет освещенный коридор. Лиц не видно. Потому ты мо-жешь говорить, что хочешь. Можешь сказать, кого ты любишь, ненавидишь, чего боишься.
– Здесь хорошо. В Морозовской – решетки на окнах. Еду отбирают, а потом выдают по графику. Постоянно обыскивают тумбочки.
– А я люблю Нинку из седьмой палаты. Как думаешь диабетикам можно?
– Мы прятали еду на козырьке, на улице. В туалете было окошко, и оно легко открыва-лось. Там висели наши мешки с хавчиком.
– Наверное, можно. Хотя дети тоже могут заболеть.
– Диабет – не страшно. Жить можно.
– А ты диабетическую стопу видел?
– Нет, тут отлично. Врачи все чистые, добрые. Койки не скрипят. А там, как в тюрьме.
– Нина – красивая.
– Завтра будем сахар гонять?
– А можно с вами?
– Давай. После завтрака. По лестнице поносимся.
– Главное не загиповать, как сегодня.
– Да.
– Слушай, Лех, а ты откуда?
– С Перми. А ты?
– Пензы. Я тут под матрацем нашел телефон, тоже пензенский.
– Позвони.
– Сегодня сказали, что через четыре дня выпишут.
– Везет.

***
Неожиданно талончик падает на зеленую плитку. Я наклоняюсь и рассыпаю все бумаги. Мой сегодняшний день по кабинетам и по часам.
11.20 – Хирург
12.00 – Окулист
12.00 – 14.00 – Лор
10.00 – 15.00 – Терапевт
9.10 – Уролог
11.30 – Невролог
То, что было у хирурга, я рассказал. Уролог – милый дядя – долго меня не держал и ни-чего не спрашивал. Теперь моя цель – лор.
Передо мной четыре человека, за мной 2. Кабинет находится рядом с туалетом. Туда пе-риодически кто-то заходит. Когда дверь открывается, облачко спертого запаха медленно вы-ползает в коридор. Зажмите нос!
Ирония судьбы – сейчас вам его будут проверять. Или не будут. Зависит: а) от настрое-ния доктора; б) от индивидуальных качеств пациента; в) от общего количества очередников.
Зажмите нос! Это разминка. Самопроверка.
Лор спросила меня:
–Есть жалобы какие?
– Нет.
Вопрос и ответ имеют значение только для бумаги. Мое пребывание в кабинете не превы-шает 3 минут.
В поликлинике объективны только анализы. Показания сахара в крови, глюкозы в моче, содержание там же белка, кетоновых тел и всякого такого, флюорография, наконец.
Хотя… знаете ли.
Иногда листки анализов мне пишет мама, фельдшер-лаборант в прошлом.
Если вы хотите объективности знаний о вашем организме, то первое, что вам нужно, – это направление от доктора. Вы приходите с ним в дореволюционное домишко где-то в лесу. Там всегда есть люди. Возможно, даже ночью, хотя не проверял. Если у вас моча, проходите в окошечко справа, если кровь на сахар – прямо, все остальное – слева.
Возле окошечка всегда капли. Чья-то внутренняя сущность. Будьте внимательны: не поло-жите туда направление, самим потом будет неприятно. Лаборанты справа и слева не знают, что такое ланцет. Они прокалывают пальцы так называемыми копьями. Больно. Крепко жмут пальцы. Больно.
Когда вам двадцать, а вокруг одни старики, вам не по себе.
Когда вам двадцать, а выглядите вы на шестнадцать, все обращаются к вам на «ты» без уважения.
Когда вам двадцать, восемнадцать из которых диабетические, некоторые ваши дни прохо-дят в очередях.
Старики, резкое «ты» и очереди. Это диабет. Сахарная болезнь.

***
В больнице многих ребят забирали на выходные домой. В нашей, 9-той, палате оставался только один парень. Он был из Екатеринбурга.
Отделение пустело. Тоска сыпалась со стен, светилась на сестринском посту и молчала безлюдностью.
Я уходил с отцом. Пока медсестра открывала замок, я оглянулся на него. Он шел по ко-ридору и глядел на нас, троих у двери.
– Привези мне чего-нибудь, – хотел, наверное, сказать он. Но не сказал ничего. Я по-нял.
Он не знал, что такое гостинцы из дома. Здесь он был один.
Я привез ему мандарины и яблоки. А ещё минералку.

***
Из дневника:
«Спал хорошо. Сон помню: я читал огромный фолиант. На одной странице были догматы и философия буддизма, на другой – Евангелие. Так все чередовалось. Я читал, и чей-то голос спросил: как ты можешь читать это?
На прощание я обнял маму. Сам. Обнял и сказал, чтобы она не волновалась. Я знаю, что совсем скоро это одиночество превратится в пытку. Без причины. Я знаю. Но это хорошо.
Я знаю: поганое чувство ждать того, кто не придет. Не сядет с тобой за стол, не ска-жет ничего. Так рождаются слезы.
Слушаю Joy Division «Love will Tear Us Apart».
Любовь порвет нас на части, на куски. В клочки. Again.
За окном – жара. Солнце разливается, скользит по дорогам, деревьям, домам и лужам, отражаясь в них игривым огнем. Желтизна мира. Жара жизни. Мое одиночество в ожидании К.
Любовь порвет меня на куски. Это не лечится, как диабет. Но так можно жить, как с диабетом. Свыкаешься. Делаешь укол.
Если приписывать диабету какой-то цвет, то им будет – желтый.
Если приписывать любви какой-то цвет, то им будет коричнево-зеленый, как глаза К. Она разорвет меня.
Мой кусок останется там. А другой зашагает дальше. Уверенно. Со шприц ручкой в карма-не. Когда почувствуешь, что вдыхаешь пыль, сделай укол. Когда почувствуешь, что в глазах все расплывается, сделай укол. Когда почувствуешь, что один, сделай два укола – короткий и длинный. Хумалог и Хумулин НПХ. Последний можешь обменять на Лантус, будет ещё легче.
Задача каждого растворится в мире, раздать себя по кускам.
Как…
Задача каждого – раздавать, чтобы вернуться. Потом.
Это зерна. Наш посев. И наш урожай.
Вернись!…»

***
– Посоветовавшись, мы решили с этого года дать тебе третью группу. Тебе скоро устраи-ваться на работу, а вторая группа – не рабочая. Могут быть проблемы.
– Я уже работаю. Пока никто мне никаких замечаний не делал.
– Ну все же. Льготы у тебя сохранятся. Пенсия будет рублей на 200 поменьше. Это все для тебя же, пойми. Диабет у тебя компенсированный. Жалоб, как ты говоришь, у тебя нет. Будут ухудшения, дадим снова вторую.
Процентщица с глазами Люцифера.
Жалоб нет.
Жалоб нет.
Жалоб нет.
Вывод?
Пенсию сократили на 500 рублей. Это – моя неделя жизни. Для студента – очень много.

***
Наверное, людям, которые заболели лет в 15, ещё хуже.
Первое твое желание просто его не замечать. Это проявляется в том, что сначала ты забываешь делать уколы, потом у тебя ухудшается зрение, может быть, мучают судороги, сердце.
Диабет – это ты.
Ты запросто ешь сладкое, конфеты, печенье, сдобы. Ешь.
Ты не веришь в диабет, ты думаешь, что все только кажется.
Но вот…
Мышцы расслабляются, и ты не можешь сжать сильно кулак. Движение – боль. После начи-нает ныть в животе. Организм отравлен ацетоном. Губы красные, лицо бледное.
Ты – это диабет.
Носом ты чувствуешь, как вдыхаешь мельчайшие частички пыли. Кажется, что тебя держат за глотку. В глазах все смазывается, как будто смотришь в окно во время дождя. А ещё ты постоянно хочешь в туалет.
Это – высокий сахар. Диабет кусает тебя изнутри за то, что забыл о нем. Он требует укола. Колоть надо в живот. Так инсулин усваивается быстрее.
Тогда ты понимаешь, вопросы не имеют никакого значения, а ответы важны только для бу-маги. Ты с ним идешь за руку. Вы вдвоем. Навсегда.
Ты его, а он твой.

***
Я пришел и написал вот что:
«Сильф

– Как вы сказали?
– Сильф, – произнес он робко и затем повторил отчетливо и твердо: – Сильф.
Доктор встретил ответ молчанием и пристально посмотрел на больного. Тот секунду не молвил ни слова, а потом начал так:
– Это был… или есть мой сон. Но я до сих пор не верю, что это только лишь сон, только лишь видение, игра моего детского воображения. Я не верю этому. Я не верю, что во сне можно прожить жизнь до тридцати семи лет.
Нет. Это не сон.
Сильфом звали мою собаку. Отец принес её ранней весной, в тот самый год, когда мне только стукнуло семь лет. Последняя моя предшкольная весна. Я не помню, почему мы выбрали именно такое имя для этого черного щенка, который едва стоял на ногах и целыми днями спал, время от времени просыпаясь, чтобы справить нужду. Сильф… Я думаю, кличку придумал отец, любитель всякого такого… экзотического. Тогда я естественно не знал, кто такие сильфы и сильфиды. Но созвучие всем понравилось, оттого наш питомец и стал Сильфом.
Сильф был обычной дворнягой, без рода и племени, как говорится. Но он был необыкно-венно красив, особенно когда поднимал уши. Тело и хвост Сильфа были, как я уже говорил, черными, и только кончики лап коричневели, странно выделяясь на черноте его шерсти, как и глаза – эти два ярко-карих глаза, которые мне, увы, не дано забыть. Но об этом после.
Сильф рос, крепчал и взрослел вместе со мной. Сильф… Гроза всех кошек в округе. Сильф… Охранник и защитник. Сильф… Собака, которую знали все, не только из-за необычного для четвероного имени. Он был слишком умен, чтобы бегать и приносить тебе палочку по ко-манде «апорт», и слишком свободен, чтобы садится и ложится по указке. Он спокойно созер-цал твои бессмысленные попытки чему-нибудь его научить из стандартного набора трюков, и ты сам осознавал всю их бессмысленность. Он был гордо независим и одинок. Но всегда добр и понятлив, что казалось, не надо слов, чтобы объяснять Сильфу чего-нибудь. Я мог расска-зывать Сильфу часами. Всякую чушь и блажь. Я читал ему мои первые статьи и рассказы. А он внимательно слушал. Он все понимал…
Больной снова замолк. На вид ему было тридцать пять – тридцать семь лет, время рас-цвета и напряженного искания, блуждания и кризиса. Бледное лицо с еле видными губами и густыми бровями, темно-зеленые глаза, тонкие руки и худоба – вот его портрет. Он закрыл глаза, совершая какую-то напряженную внутреннюю работу. Доктор молчал и разглядывал сво-его пациента. Затем больной отпил воды из стакана и продолжил:
– Я понимаю, вам будет трудно поверить в это. Вам трудно представить такую собаку с гордым именем Сильф…
Он тяжело вздохнул.
– Многие будут говорить и уверять вас, что у меня никогда не было собаки. Но она бы-ла. Она слушала все, что я написал. Сильф всегда был со мной до той ночи, до того самого разговора с ним. Сильф – не галлюцинация и не сон. Сильф действительно мог разговаривать, но по-своему. Совершенно непонятным образом. Вы можете не верить мне. Мне все равно.
Пауза.
– Я был во втором классе, когда я впервые услышал, как говорит Сильф. Слова не про-износились, а точно летали в воздухе, и я их вдыхал. Они были мои и не мои, так что я не сразу понял, кому в действительности они принадлежат. Я точно не помню, что он там такого говорил, впрочем, я тогда ещё не знал, что это говорит он, но одно-единственное слово я не забыл. «Возвращение». Он говорил о вечном возвращении. Помню, я в недоумении глянул на сидевшего рядом Сильфа, но он только помотал головой и ушел в другую комнату. Я понимал моим детским умом, что это что-то такое значит. Важное, но мне пока недоступное. И я решил спросить отца.
«Как ты сказал?»
«Вечное возвращение».
«… Интересно. И где ты это вычитал?»
«Я не вычитал… я… это… сам придумал».
«Придумал, говоришь? Ну ладно, не хочешь, не говори. Я могу сказать тебе, что тебе рановато ещё задумываться над такими странными материями. В твоем возрасте… В общем, не бери, старик, этого в голову. Вечного возвращения не бывает. Даже Улисс, как тебе должно быть известно, осужденный Богами на вечные скитания, вернулся домой. Все когда-нибудь возвращаются домой… туда», – завершил он, указывая на небо. И на этом разговор наш закон-чился.
Совсем скоро я с присущей детству беспечностью забыл обо всех словах, которые я услы-шал, и продолжал вести праздный образ жизни среднего русского школяра. Потом я вырос. Окончил университет и стал журналистом в одной из многочисленных столичных газетенок, по-лучая несколько сотен за строчку, которые все время укорачивали и обрезали редакторы. Я писал никому ненужные отчеты с открытия разнообразных выставок, делал сносные репортажи о важных городских мероприятиях и каждое третье воскресенье месяца должен был поставлять по одному критическому обзору литературных новинок. Мне нравилась моя работа, но я всегда знал, что могу написать что-нибудь больше, чем очерк или эссе в мою газетенку.
Сюжет моего романа, круг действующих лиц, проблематика и прочие литературоведческие понятия и условности не волновали меня. Я просто хотел написать роман. О себе, времени, друзьях. Да обо всем. О том, что есть в каждом. И о возвращении.
Произведение писалось трудно, тяжело и склизко. И порой хромые сомнения толпились в моей голове и – простите за метафору – стучали костылями. Сильф был моим единственным и первым читателем. Он не говорил ничего. Но однажды… это было около года назад, когда моя рукопись была практически готова. Сильф выслушал меня внимательно. И выдохнул простое, но убийственное предложение: «Напиши то, что ты действительно хотел написать».
«Что, что ты сказал, Сильф?»
Он повторил:
«Напиши то, что ты действительно хотел написать».
Я стал перечитывать. За каждой строчкой я видел не только кучу погубленного впустую времени. Нет. Я видел, что он прав. Что написал совсем не то, что хотел. Мой роман – это громада штампов, пошлого «якания» и невнятных глупостей. Нет, я не расстроился. Я не сжег и не выбросил ту книгу. Я просто начал писать заново. Мне осталось дописать всего лишь одно предложение и мой новый, первый роман будет дописан.
Больной помолчал немного.
– Вы спросите: почему не могу сделать этого и начать искать издателя? Я вам отвечу. Потому что я знаю, чем это все закончится. Я знаю, что как только в романе будет постав-лена последняя точка, в комнату войдет Сильф и скажет: «Снова ошибка». Я буду долго пере-бирать все события моей бесконечной жизни, искать эту ошибку, пока наконец не засну уста-лый и сраженный горем и не проснусь на следующее утро маленьким мальчиком восьми лет. На меня будут светить лучи весеннего солнца. Мать будет, улыбаясь, смотреть на меня и лас-ково проговорит, чтобы я вставал побыстрее, иначе я опоздаю в школу. Я лениво перевернусь на другой бок, пролежу так несколько секунд, привыкая, что я снова маленький мальчик, по-том быстро вскочу, побегу в ванную, там умоюсь, затем выпью чашку чаю со сдобной булкой и позову Сильфа на прогулку. И в очередной раз спрошу его: почему все так произошло? Почему я снова вернулся туда, откуда я ушел много лет назад? Почему? Сильф посмотрит на меня своими грустными глазами и не скажет ничего. Или снова повторит: «Вечное возвращение». Я не хочу возвращаться. Я не хочу повторять множество раз проделанный мною путь и где-то, в каком-то месте совершить ту единственную ошибку, из-за которой мне суждено вечно жить с восьми лет до тридцати семи. Почему я не преодолею этот рубеж?
Конечно, вы не верите мне. Я даже сейчас вижу, что не верите. Повторю: мне все равно, доктор. Все равно.
Сегодня какое число? – вдруг неожиданно сменив тон, спросил больной. Врач посмотрел на свои часы и сухо ответил:
– Двадцать девятое февраля, понедельник?
– Я не дописываю роман уже три дня и эти три дня для меня так, и остаются понедельни-ком, 29-м числом февраля. Мое время застыло. Я им не распоряжаюсь. И сегодня ночью Сильф придет ко мне.
В первый раз, когда я ещё ничего не знал и не предвидел, я дописал свой роман и, как всегда, позвал Сильфа слушать его. Я читал до поздней ночи.
«Ну как, Сильф? Ведь именно это я и хотел написать, а?» – спросил я.
Он молчал.
«Скажи же что-нибудь, Сильф. Я же знаю, что ты все слышал и все понял. Сильф, не молчи».
Но он не ответил.
Тогда я погасил свет и закрыл глаза. Я очень устал.
Я вдохнул хриплое «вечное возвращение».
…Я открыл глаза. Две ярко-коричневые точки.
Я снова вдохнул «вечное возвращение».
«Итак, Сильф, – сказал я, – могу ли я спросить тебя, что же это за «вечное возвраще-ние», о котором ты так много мне повторяешь. Что это, скажи мне?»
Холодная струя воздуха щекотнула мне нос:
«Твой бесконечный возврат к нулю, к исходной позиции».
«И где же она, эта исходная позиция?»
«В твоем детстве, ранним весенним утром, когда тебе стукнуло 8 лет».
«Почему именно тогда, Сильф, и зачем мне вообще возвращаться?»
«Потому тогда, ты сам выбрал свою судьбу».
Я молчал. Он тоже. Он впервые говорил так… загадочно.
«Брось, Сильф. Что за глупости ты говоришь?»
«Это твоя судьба. И ты творишь её. Тебе одному из немногих дана возможность исправить ошибку, которую ты совершаешь. Ты сможешь прожить жизнь заново, не обидеть тех, кого ты обидел и не попросил прощения, утешить тех, кого не смог утешить, полюбить того, кого не полюбил. Завтра будет твое первое «вечное возвращение».
«Но… о какой ошибке ты говоришь?»
«Ты сам должен узнать и не мне тебе о ней говорить».
«Кто ты?»
«Я? Я – Сильф».
Я не верил ему. И он знал это. Я молча смотрел на две коричневых точки, вылезающих из темноты комнаты и не мог понять, зачем он все это сказал.
«Пойми, – струйка холодного воздуха снова потянулась по моим дыхательным протокам, – люди – это ходячие, двуногие зависимости. Они везде ищут причинно-следственные связи, ло-гику. Ты, как и все, должен от чего-нибудь зависеть. Ты должен стать свободным. Вот и все, что я могу тебе сказать. Далее ничего. Ложись спать, у тебя будет время подумать».
Он ушел из комнаты. Заснул я быстро и спал не раздеваясь. А на утро все произошло так, как говорил он, и так, как я уже рассказывал.
Мое возвращение всегда происходит двадцать девятого февраля, на тридцать восьмом году моей глупой жизни. Вернувшись в первый раз, я поверил, что это сон. Я прожил двадцать де-вять лет так же, как и предыдущие. И… снова вернулся. Я возненавидел Сильфа. Но он молчал всегда, когда я его спрашивал о возвращении. Тогда, достигнув совершеннолетия, я покинул родительский дом, оставив Сильфа у них, чтобы он мне не мешал. Но родителей не стало че-рез пять лет. И Сильф снова оказался со мной. Он говорил мне о множестве людей, которых я когда-то знал, но не встретил в этой жизни. Он говорил, кем они стали, возвратившись вместе со мной, и кем были бы, если бы я не вернулся. Я слушал его рассказы, каждый раз вдыхая «вечное возвращение» двадцать девятого февраля. Я прожил жизнь пьяницы и наркома-на, писателя и научного сотрудника одного из секретных НИИ, я был преподавателем и был учеником, я был шахтером, был солдатом, был скульптором. Сильф не оставляет меня. Он не меняется и не стареет с той самой ночи, как состоялся тот разговор.
Я изучил все, что можно знать о Сильфах и Сильфидах. Я знаю, что это духи воздуха. Что они придуманы или названы так Парацельсом, а до него греками. Но чтобы Сильф был со-бакой. Нет. Скорее всего, за ним что-то стоит, что-то другое и неизвестное. Он тоже не хочет моего вечного возвращения. Ведь он любит меня. Я точно это знаю. Он помогает мне, чем может. Но у него никак не получается предостеречь меня от ошибки…
Теперь я снова писатель.
Я думаю, дело в моем романе, который начал писать тогда. Сильф прочитал его, но не сказал пока ни слова. Боже…
Я боюсь дописать последнее предложение. Может быть я болен, доктор, мучительно, неиз-лечимо болен? Помогите мне. Скажите, в чем моя ошибка.
Больной нервно сжал виски. Доктор некоторое время не отвечал.
– Скажите, у вас есть собака?
– Да, я же сказал вам – Сильф.
– У вас никогда не было собаки.
– Ну с определенной точки зрения, Сильф не совсем собака.
– У вас не было и Сильфа, если вам угодно.
– Что вы хотите этим сказать?
Доктор пристально взглянул на пациента. Тот поднял голову, и их взгляды встретились.
– Сильф – это ваша ошибка. Ваша зависимость. Вы не должны в него верить, потому что его нет. Нет Сильфа – нет «вечного возвращения». Вам нужна свобода. Но каждый раз Вы ста-новитесь зависимым от Сильфа. Я не знаю, кто такой, этот Сильф, галлюцинация ли, сон, во-ображение или действительно дух воздуха. Но вы должны стремиться стать свободным. Без Сильфа.
Сильф стал вашим воздухом, вы дышите им. Но он всегда один и тот же, как вечное воз-вращение…

Что сталось с Доктором и его странным пациентом, мне неизвестно.
Вернее, доподлинно известно, только вот я не могу дописать это единственное оставшее-ся предложение.
Правда, Сильф?»

***
Когда говорят о болезни, обычно советуют не сдаваться. Будто вы воюете с ней. Так можно сказать о гриппе, простуде какой-нибудь. О том, чье поражение по существу неизбеж-но. Но с диабетом не борются. С ним живут.
Хотя было время, когда родители мои не сдавались.
В 1990-м году или чуть позже мы с отцом поехали в Таджикистан. К знахарю. В газетах писали, он лечит почти все.
Я помню только, что мы ехали очень высоко в горы. Помню медовое дерево. Открытую дверь одинокого дома и его гостеприимного хозяина. Помню лис, перебегавших дорогу.
Помню пропасть и падавший с неё ручеёк. Рядом был сколоченный наскоро туалет и мусор-ная яма.
А ещё помню одинокого, раскинувшего крылья орла в синеве неба. Мы сидели с отцом на лавочке у какого-то сарая и ждали, когда придет целитель. Мы смотрели в небо. Чистое, го-лубое. С орлом.
Он не спросил ничего. Просто с силой сунул мне в рот алюминиевую ложку с каким-то бе-лым порошком. Горечь. Я жую и с трудом глотаю. Вроде бы это были какие-то горные травы. Но эффекта от них – ноль. На время лечения мы отказались от инсулина.
Так длилось неделю, может, две.
Потом мне стало совсем худо: понос, рвота, полная отключка от всего внешнего. Равно-душие. Нирвана?
Из гор нас доставили на кукурузнике в больницу. Помню, что у него хлябала дверца, и в щель виднелись пики, скалы, пропасти и облака.
Единственный русский врач в больнице сказал отцу «молись». И налил стакан чистого спирту.
Грань жизни – это самое светлое состояние. Я видел, как отец смотрит на меня. Я пом-ню, что он улыбался (хотя вряд ли он мог) и помню, что на голове у него, в волосах были игрушечные солдатики, вернее, матросы в тельняшках. Они тоже улыбались и не двигались. Я слышал где-то, что каждый человек воспринимает Бога как собственного отца. Я видел Бога, наверное. Любящего, создавшего меня. Было легко, свободно и счастливо. Я не знал, что смерть стоит рядом. Что диабет бегает по поддерживающим теплицу жизни капиллярам. Я не знал этого. Мне было все равно: я понял, почуял носом, что умирать – совсем не тяжело. Да и есть ли она смерть?
?
Но я не умер. Врачи как-то спасли меня. А потом советовали убраться из этой страны.
Позже там началась война. Гибли люди, но по-другому. Страшно.

***
Гипогликемия.
Гипо.
Низкий сахар.
Это похоже на страх, сильное волнение. Ты дрожишь, потеешь, и зеленый ромб расплыва-ется в глазах. Он загораживает все, первое время ты не видишь ничего, кроме него. Сотни, тысячи сосудов рвется в твоей голове в этот момент.
Твое главное действие – есть. Кушать, хоть что-нибудь. Лучше с содержанием глюкозы.
Сладкий чай. Конфеты. Печенье. Вафли.
Пачка аскорбиновой кислоты.
Ты всегда её носишь с собой. На всякий случай. Когда ты гипуешь, ты похож на пьяного. Раскрывается подсознание. Ты можешь читать стихи, которые видел, говорить, о чем всегда молчал. А можешь молчать. Похоже на сумасшествие.
Зеленый ромбик загораживает реальность. Все зеленое. Ты потный, дрожишь и шатаешься.
Кончается все высоким сахаром. Это правило.
Поэтому не забудь сделать укол, когда загипуешь. Парадокс. Диабет.

***
Больница – это сообщество друзей на несколько недель. Иногда ты меняешься с ними телефонами и адресами, но никогда не напишешь и не позвонишь им.

Саню выписывают.
Доктор сидит с ним на одной койке и о чем-то тихо говорит.
Сахара его пришли в норму. В течение дня они не поднимаются выше семи миллимоль на литр. Анализы не вызывают опасений. В общем, он в порядке, а посему ему пора ехать домой. В г. Орел.
Заходит его мама. Отдает красную дорогую коробку конфет доктору и целует ее в щеку. Потом две женщины выходят, а Саня задерживается. Мы жмем руки. Крепко, по-дружески. Смот-рим друг другу в глаза.
– Звони, пиши, – говорю я.
– Обязательно. Ты тоже не забывай.
– Хорошо.
Мы крепко обнимаемся, хлопая друг друга по спине.
– Ну пока.
– Пока.
Дверь палаты медленно закрывается. Через сокращающуюся щель я вижу, как он шагает к выходу.
Мы больше не виделись. И ничего не написали друг другу. Хотя адреса храним зачем-то.

Диабетики дружат крепко, расстаются легко. Но любовь у них другая.
Наверное, я любил Елену Витальевну. И я точно любил девочку по имени Таня.
Любовь диабетиков всегда под вопросом: могут ли они быть вместе?
Чаще он решается отрицательно: кого-то выписывают раньше. Так все и заканчивается.
У Тани были длинные прямые волосы каштанового цвета.
Она делала мне массаж. Руки её, нежные и сухие, с тонкими пальчиками, ходили по моей спине кругами, стучали, тыкали. Нам хорошо было.
Я стоял у телефона (в больнице был аппарат, по которому можно было звонить домой) и набирал номер отцовской работы. Она ждала своей очереди. Вдруг она встала, резко нажала на сброс и, прервав мой разговор, убежала. Смеясь.
На следующий день мы шли вместе на анализы. Так и познакомились.
Потом ходили по коридорам, катались на лифте, играли в карты. Развлечений в больнице немного. Там нет атрибутов внешнего мира – родителей, денег, кино, кафе. Есть ты. Только ты. И она. И диабет в вас двоих.
Ночью многие парни говорили, кому кто нравится. Я молчал. И мне, и им все было ясно.
Её выписали через неделю после нашего знакомства. Я не видел её больше никогда. А те-перь едва помню.
Любовь диабетическая коротка, но туда очень хочется вернуться.

***
Я никогда не думал о том, что диабет помешает мне в выборе профессии. Никогда, до то-го самого дня, пока мне не сказали об этом. Тогда же я понял, что избавиться от него, за-быть о нем мне (да и любому) не дано. Странно, что я не мог уяснить этого раньше.
Я вышел из здания с отрывным розовым талоном, на котором значилась третья группа ин-валидности. Минус 500 рублей. Не это больше занимало меня. Я думал, что диабет никогда не даст мне стать репортером. Тем, кто не спит ночью, ради «нескольких строчек в газете», тем, кто всегда, находясь в комнате с телевизором, попросит включить новости.
У судьбы всегда есть имя. Вечная необходимость. Слепые парки. Фатум. Норны. Имя моей судьбы – диабет, «сахарная болезнь». Её не выбирают и её не меняют. Твой билет. С ним жи-вут.
Диабет – это пять уколов в день, ежемесячное посещение эндокринолога, выводящего свои «жалоб нет», ежегодное переосвидетельствование, это ограниченный выбор поприща. Это 1947 рублей пенсии, бесплатный проезд и некоторые другие льготы.
Это ты.

***
Сахарный диабет лечится диетой и инсулином. – Это вы прочтете в любой из пустых кни-жек о нем.
Слишком просто, чтобы принять на веру. Поэтому меня повезли в Таджикистан, поэтому же я ходил к различным бабкам. Кто-то из них хлопал в ладоши, кто-то водил руками по воде, кто-то крестил, кто-то давал вертеть колечки на нитках.
Однажды мы с матерью и братом пришли в квартиру. Везде горел электрический свет, и стоял странный запах, который трудно описать. Запах греха, я думаю.
В каждой из двух комнат сидели люди. Много людей, без обуви. Меня провели в просто-рный зал и посадили в центр круга. Две женщины – неопределенного возраста, мать и дочь, по-видимому – спросили мое имя. Потом – о болезни.
Они хотели многое узнать от меня, но я не был уверен, что лучше им отвечать, поэтому безобидно говорил, о чем вздумается.
Мои сны? – война
Игрушки? – солдатики, рыцари.
Мечта? – набор пограничников.
– Вы чувствуете? – обратилась та, что постарше, к дочери.
– Да.
– Как будто кто-то стоит за ним.
– Да…
– Ходит за ним.
Круг согласно кивнул, а дочерь повторила:
– Да-да.
Я испугался.
Первые дни, оставшись один в темной комнате, я оборачивался, ища его. Кто он? Со вре-менем я решил эту задачу. Диабет. Они не избавили меня от него, и никто не избавит. Мне совестно только, что я так узнал об этом.

***
Ночь. Я читаю «Анну Каренину» в пустующей комнате санаторного номера. Грозный удар в дверь, потом ещё один.
– Иди посмотри, Чобрек обоссался. Весь этаж провонял.
Это – Кирик, мой знакомый. Рядом с ним Леха, огромный парень, неповоротливый и угло-ватый. Кличка – Медведь. Или просто Медь. А ещё у него дальнозоркость. Вблизи он фактиче-ски не видит.
Кирик и Медь, ухмыляясь, смотрят на меня. Я прижимаю указательный палец к губам и по-казываю на соседнюю комнату, где спит Андрюха, мой сосед.
– И что?
– Как что? Спать невозможно, – захлебываясь, говорит Кирик, а Медь опускает глаза, – вонизм знаешь какой?!
– Да ладно? – Андрюха трет глаза и выглядывает из темной дыры комнаты.
– А ты думал!
Спустя минуту мы стоим в их номере. Запах мочи действительно застил весь коридор. Балкон открыт. Там сидит Чобрек (почему его так звали, не знаю, наверное, из-за нацио-нальности) и весь трясется. Сверху на нем накинута белая простыня. Римский патриций. Чоб-рек плачет.
То, что он пережил в эту ночь, год назад я также боялся пережить. У страха есть имя.
Энурез.
Говорят, он бывает не только у диабетиков, но я встречал его только у них. Для меня – это грань диабета, его темная сторона.
Чобрек плачет и смотрит на пустой двор санатория.
Энурез – оранжевые клеенки по ночам, ругань родителей, водолечение и страх, что обо всем узнают.
Я обнимаю Чобрека, потом сжимаю его руку. И рассказываю о себе. У меня тоже был эну-рез, год назад он прошел. Это проходит, брат. Запах выветрился на следующий день. Чобрека поселили в другой корпус. Он очень любил вареные яйца, и за завтраком я отдал ему свои.
Ещё через два дня он уехал. С матерью.
Я видел, как они садились в автобус. Чобрек тащил свои вещи, а мать, маленькая, суту-ловатая женщина с бледным восковым лицом, шла впереди и ничего не говорила. Они сели где-то с краю, и желтая механическая коробка унесла их отсюда навсегда.

***
Жизнь с диабетом – это не подвиг. Не героизм. Привыкнуть к нему легко.
Бывают моменты, когда диабет отпускает тебя. Запускает высоко в небо, как воздушного змея. Ты летишь свободно. Внизу все такое маленькое, неважное.
Это диабет двадцатилетнего. Как там у других, не знаю. Но мне кажется, что диабет стареет вместе с тобой.
С возрастом брюзжит и кашляет сильнее. Когда-нибудь я узнаю об этом.

***
Я разглядываю себя в зеркало. Я в ванной и голый.
«Ванная – это то место…» и так далее по тексту Науменко.
Я худ и невысок. Мои ладони маленькие со слегка выпирающими венами на тыльной сторо-не. Мои трицепсы кажутся развитыми, но нет. Если присмотреться, то вы увидите небольшие кровоподтеки. На левой руке в особенности, потому что в правую колоть неудобно.
На груди появляются черные островки волос. Мне так это не нравится, но деваться неку-да. Около левого соска – родинка, а ниже, на животе, красуется синяк и алые точки. Много-много точек. И шишки липодистрофий по обе стороны пупка. На ляжках тоже точки. Уколы. Пять в день. Внизу волосатые голени. У меня мощные икры: я люблю футбол. Каждый диабетик должен заниматься спортом, это мое убеждение.
Сначала для меня было дзюдо. Я дорос до первого юношеского разряда или, по-простому, до зеленого пояса. Я отдал ему 8 лет. И я знал, что когда-нибудь с дзюдо придется закон-чить. Это произошло в 16 лет. Тогда любительский спорт постепенно уступает место профес-сиональному, а стать спортсменом я не мог и не смогу, наверное. Диабет.
Чтобы играть в футбол, не нужно ходить в секцию, покупать что-нибудь дополнительно. Выходи во двор – и играй. Футбол – это мой бойцовский клуб. Да, наверняка, и не только мой. На поле все, что ты есть, все, что тебя заботит, все твое существо совсем не имеет никакого значения. Ты часть великого механизма команды. Ты рекрут игры. Мой любимая пози-ция – правый крайний полузащитник. Я неплохой футболист, это вам все скажут. Но гораздо лучше посмотреть на мои ноги, на шрамы, как трещины, протянувшиеся по голеням и икрам. Я смотрю на них в зеркало и вспоминаю, где их заработал. Вот неудачный подкат, вот удар Витька Помещикова, вот чья-то бутса… Хотя почему чья-то, конечно, это Олег Богородицкий постарался.
Потом я смотрю себе долго в глаза. Голова начинает кружиться. Все вертится. Диабет. Футбол. Витька Помещиков. Дзюдо. Татами с красной окантовкой. Первое кимоно. Альберт Анд-реевич, мой тренер. Диабет. Я. Диабет. Снова я и зеленые глаза. Бездна диабета. Я. Дзюдо. Сахарная болезнь. Шрамы. И корявое «жалоб нет».
Я закрываю глаза. Сколько это длиться, не знаю.
Марево зеленого ромба. Гипо.
Я обвязываюсь полотенцем и выхожу из ванной. Иду на кухню. Грею чай, залезаю в холо-дильник, достаю варенье. С полки хватаю конфеты и жадно засовываю себе в рот. Я гипую. Сладкий чай окончательно приводит меня в норму. Хочется спать. Да.
Я беру ручку. Обнажаю иглу. Высовываю бедро и вкалываю себе восемь единиц, чтобы не было высокого сахара после. На иголке остается капелька крови. Я стираю её ваткой. Ляжку жжет несколько секунд: плохая игла.
После падаю на кровать. И вижу сны.

***
Я пришел и написал вот что:
«Очередь

Передо мной спина, чья-то спина, каждый раз разная, каждый раз новая и незнакомая, то сутулая и сгорбленная от тяжести лет или чего-то в этом роде, то широкая и плотная, слов-но ствол баобаба. Я вижу её в первый и последний раз, как и лица, которые неорганизованно сменяют друг друга за моей спиной, которая также для кого-то является в первый и послед-ний раз. Я их не помню, а если и пытаюсь запомнить, то обязательно ошибаюсь и – не запо-минаю. Лица позади и спины впереди меня – ровный строй, цепочка кадров любительского фильма, снятого про совершенно незнакомых, а оттого ненужных и неинтересных мне людей. Каждый из них думает обо мне то же самое. Я лишь копия, ненужная фотография чужого чело-века. Но мы зависим друг друга, хоть и не испытываем ни малейшего участия друг к другу. Ведь мы в очереди. Вечной и неповторимой цепочке сменяющих одна другую очередей.
Очередь раздражает нас, отрывает множество сил, энергии и всего прочего, с чем могут быть связаны потери. Новая очередь – новая потеря. Потеря себя. Каждый из нас знает об этом. И каждый снова и снова теряет, оставляет частички собственного духа в очереди. И каждый снова и снова рано или поздно возвращается в скорбный эшелон очередников, посте-пенно растворяясь в безликой их массе, становясь безмолвным, серым, как черно-белая фото-графия, сданная в архив.
Каждый из нас заперт в клетке невыносимости ожидания. Томность и непоколебимость уст-ройства очереди, развращает нас. Каждый готов спустить обойму в стоящую перед ним спину, а заодно и в тех, к кому он так долго и нудно хотел попасть. Мы звереем. Моральные нормы, приличия, порядки – это не для нас. Для нас остался один закон – закон очереди, тупой, неопровержимый, делающий нас зверьми, готовыми грызть друг друга.
Что сдерживает нас? Что заставляет терпеть и смиренно ждать своей очереди?
Надежда.
Слепая надежда.
Надежда на то, что…
Что все эти испытания будут вынесены не зря. Не зря. Не зря? Не зря!!!!!!!!!!!
…Сейчас передо мной новая спина. На ней старое пальто. Моль не раз пробовала его на вкус. Оно синего света. Это старик. Может, ветеран, может, герой, может, он отдавал свою кровь, ради того, чтобы сейчас я мог стоять здесь.
Он ждет от очереди снисхождения. Он ждет заслуженного снисхождения от каждого из нас. Но никогда не получит его. Никогда.
Он устал.
Я тоже устал.
Мы все устали, так же, как он.
А за той заветной дверью сидит какая-нибудь гражданка Р. На её лице очки. Уже заметен второй подбородок. Она ещё не стара, но противна. Её голос криклив и несносен. А в её маленьких, тоненьких ручках судьба каждого из нас. Но она ненавидит всех и каждого. Меня. Того старика. Всех.
Мы знаем это. Мы ожидаем этого. Нервы каждого напряжены до предела. Раздражение – взрыв – борьба. – Мы – звери.
Нет! Нет! Нет!
Должен быть конец! Остановка, разгрузка, пауза, расслабление – жизнь без очереди…
Что делать? Кто виноват? – тупые, праздные вопросы. Каждый из нас с уверенностью ука-жет на того, кто стоит перед ним и скажет: он виноват. Он пришел раньше, он подсуетился, он впереди. Но каждый, говоря так, в глубине ещё живого сознания понимает, что виноват никто иной, как он сам. И тот пальчик, которым я совсем недавно указывал повинных в моих бедах и неурядицах, поворачивается и тычет мне в грудь. Я сам виноват. Сам. И никто боль-ше. Поэтому каждому из нас не нужны все другие. Мы одиноки. И единственное, что объединя-ет нас – это очередь. Цепь из множества безмолвных и серых снимков, сданных кем-то в ар-хив…
Я не из поколения, воспитанного очередями. Но каждый раз очередь утирает мне нос, ставит меня на место, воспитывает меня. Очередь обезличивает, делает меня безмолвным, вы-жатым и сухим, как использованный пакетик чая.
Я знаю об этом. Но я не хочу быть сданным в архив. Не хочу. Как сотни других, таких же, как я».

***
Было время, когда глюкометры себе могли позволить только самые-самые. Тогда в больни-це кровь на сахар брали вручную. Все выходили из палат по зову и выстраивались в очередь. Ланцетов тоже не было, и медсестра колола пальцы копьями, потом давила каплю из огрубев-шего от семи подобных процедур каждый день пальца.
Кто сдал кровь, отправлялся на уколы в холодный процедурный кабинет. А потом – в сто-ловую. Все отделение собиралось вместе. Шла борьба за ложки, тарелки, корки хлеба.
Весело.
Десятки диабетиков за одним столом. Они такие же, как ты. Они не сластят чай сахаром. Они считают хлебные единицы. От них пахнет инсулином так же, как от тебя. Ты видишь на их руках бугорки липодистрофий. Они все о чем-то говорят.
Десятки лиц. Десятки историй.
Одна болезнь.

***

Он лежал в больнице, потому что его печень была увеличена на шесть сантиметров. Тор-чала прямо из-под ребер.
Его звали Миха Рогов. Город Лермонтов, Ставропольский край. У меня записан где-то и телефон.
Он рассказывал, что бывают времена, когда они встречают Новый год в футболках. У них тепло. И такое количество снега, как в Москве, он видел в первый раз.
Это был холерик. Взрывной, ранимый тип.
В больнице так нельзя: не простят. Сначала его подкалывали, шутили. Однажды вырезали большой и длинный из картона и положили ему на койку. Прямо на подушку. Вокруг все обсы-пали обрывками газеты.
Он не выдержал. – И наткнулся на большое смеющееся лицо Мафона (он громко слушал пле-ер, отсюда прозвище) и ехидную улыбочку Вовчика (слагателя историй о Морозовской больни-це).
Рогов сорвался. Достал привезенные накануне матерью харчи и стал есть. Все подряд без разбора. Он ел и разговаривал сам с собой.
– Я Рогов Михаил. У меня все в порядке. Все отлично. Я Рогов. Михаил. Хорошо. Да.
Все смотрели на него. После позвали дежурного врача.
Он вернулся в палату через день. И почти не изменился. Только шутить над ним переста-ли.

***
Серега, мой товарищ, подло бежит вперед и быстро запирает дверь на защелку. Теперь нам не попасть обратно в детское отделение. Безобидная шутка.
Я остаюсь с Таней наедине и совсем не знаю, что говорить. Я подхожу к запертой двери, стучу и прошу открыть. Ответа нет. Я поворачиваюсь и вижу Таню. Она сидит, касаясь спиной стены, и смотрит на меня.
Мы молчим. Тишина гудит. Темно.
– Боишься? – она говорит.
– Нет. Странно это.
– Да, странно.
Мы снова молчим. Сидим рядом плечо к плечу и молчим.
– А хочешь я спою?
Я киваю.
Она пела Yesterday. Великую песню великой группы. О любви.
Тогда я не понимал слов, но я чувствовал что-то. Как будто реальность выворачивалась наизнанку. Я ощущал присутствие иного, странного, главного.
Она пела. А я глядел на неё.
Однажды настает пора
Поверить только во вчера…
Фонарь с улицы светом проникал в коридор, где сидели двое и молчали, и делал их лица зелеными.
Два зеленые человечка с какой-то там планеты.
После Серега вернулся.
– Поете?
Через два дня её выписали.

***
12.10.
К невропатологу я должен был попасть в 11.30. Но пока сижу в коридоре. Скоро, скоро.
С-к-о-р-о.
Но не сейчас.
Парадокс состоит в том, что я знаю в точности до каждого слова, что она напишет мне.
Ну, во-первых, коронное – «жалоб нет».
Во-вторых, «Ди-з. Диабетическая полиневропатия, начальные проявления».
В-третьих, маленькая кругленькая печать и кривая подпись.
Почти то же самое записано в моей выписке из Института Эндокринологии от 1998 года. Мой диагноз не меняется уже почти десять лет.
Странно.
Вот она стучит мне по коленкам резиновым молоточком, потом водит круги по ногам игол-кой, просит коснуться пальцем носа с закрытыми глазами, спрашивает о жалобах. Я знаю все наизусть.
12.30.
Окулист.
Сначала вперед проскочила личность с платным талоном (они идут без очереди). Потом пришла какая-то медсестра с дочкой: их тоже приняли в обход меня. В конце концов, очка-стая докторша выглянула на секунду из проема своего кабинета и известила всех, что у неё перерыв. Полчаса.
12.38.
Я не выдержал. Я вломился без стука. Врач, не прожевав, сглотнула что-то и злостно взглянула на шум – и увидела меня. Возможно, я смотрелся глупо. Но я сказал ей все. Я чи-тал в её очках слово «наглость». С губ же отчетливо слетело:
–Выйдете, пожалуйста!
И после секунды:
– Я тебя позову.
Молодая медсестра с красивой фигурой и светлыми волосами дефилирует мимо меня с горя-чим чайником.
– Выйди.
И я снова в коридоре. Смотрю в глянцево-истертый пол. Тени больных отражаются в нем странными серыми фигурами. Платоновские идеи, возможно, были такими. Спасение в воспоми-нании. И я вижу перед собой Елену Витальевну. Роскошную брюнетку, добрую, как мама, за-ботливую и нежную. Моего врача.
«Я больше не буду плакать»
И я не плачу. Никогда.
12.45.
– Заходи, молодой человек.

***
Моя жизнь – это бесконечный коридор с множеством дверей. Магический театр. Странное путешествие по изломам собственной судьбы с загадочным названием диабет. Сахарная бо-лезнь.
Какую бы дверь я не решил приоткрыть, я каждый раз снова вхожу в себя. Невысокого двадцатиоднолетнего парня с безмолвным провожатым позади.
Я ищу… Чего?
Как будто я что-то оставил за одной из этих дверей.
Мистика очереди, клетка невыносимости ожидания, отражение серых теней.
И я за одним из этих белых деревянных прямоугольников на петлях и надписями черным.
Так странно.
Что хочет сказать диабет?

***
На экране – мое собственное сердце. Чок-чок-чок. Сокращается.
– Видишь? – спрашивает она.
– Ага.
– Здорово, правда? Они у всех такие разные и все так бьются. Здорово!
Она молодая, только-только вышла из института. И к ней, на 9 этаж, наш брат диабетик очень любил ходить. Не только для того, чтобы проверить сердце: она со всеми говорила. По-простому. А нам только этого и надо.
Она же делала мне УЗИ. Выяснила, что у меня ротация правой почки и перегиб желчного пузыря. Она видела меня изнутри. Я, кажется, ей понравился. Впрочем, ей все нравились. Изнутри.
«Здорово».
Хорошая она была. Жалко, что я не помню её имени.

***
Эта статья до сих пор где-то хранится.
Там рассказывалось о том, как некая женщина с помощью собственной мочи смогла выле-чить диабет. Просто пила её.
Бред скажут вам сегодня.
Я подтвержу. Я попробовал. Один глоток.
Вполне возможно, что со временем привыкаешь. Мои родители хватались за любую соломин-ку, которая хоть как-то могла помочь излечить их сына. Теперь они свыклись. Теперь это также их судьба, как и моя. А тогда они боролись.
Хоть поначалу я и сопротивлялся, но вконец сдался, из любопытства, наверное.
Моча на вкус сладкая и соленая одновременно.
Я поднес горшок с соломенной жидкостью к – носу и запах ужаснул меня (там нужно было ещё её и настаивать какое-то время). Зажмурив левый глаз и сморщившись, я глотнул. – И сразу бросился чистить зубы.

***
Истина: диабетикам лучше воздерживаться от сладкого.
Чтобы это не особо чувствовалось, есть миллионы различных имитаторов конфет, шокола-да, вафель, и т.п. Но все это заменители.
З.А.М.Е.Н.И.Т.Е.Л.И.
Любой нормальный диабетик со стажем запросто откажется от них в пользу настоящего. Исключая сахарный песок, конечно.
Я: мне также нравятся наши русские диабетические вафли на фруктозе. И некоторые шоко-ладки (только отечественные). А вот конфеты – увольте. Тошнит.
Запретные плоды.

Помню, мы всей семьей отчего-то уставились в окошко и видели, как через весь двор идет почтальон с огромной коробкой черно-желтого цвета. Кому бы это? – думали мы. Оказа-лось, нам.
Гуманитарная помощь из Германии.
Там было все для диабетиков. Какао. Соки. Орехи. Консервы также. Черничное варенье. И джем какой-то. Упаковки заменителя. И т.д. и т.п.
Коробки хватило на неделю. Ели всей семьей. Тогда туговато было: новая страна, день-ги, все. Неделя райской жизни из черно-желтой коробки, собранной где-то в далекой Герма-нии, в которой я никогда не был.

В теории диабетик просчитывает т.н. хлебные единицы, содержащиеся в любом блюде. Одна хлебная единица – две единицы инсулина. 1=2 – то соотношение, которое ты должен запом-нить.
Я не производил никаких подсчетов уже давно. И вообще я как-то позабыл, что такое диета и режим питания. Нет, слежу за уровнем глюкозы и т.д. Не пропускаю уколы, не забы-ваю о них, как в 15 лет (все в этом возрасте забрасывают диабет).
Но диета. Нет.
Чай – четыре таблетки «Милфорда» и два «Золотых ключика». Это классика, я так люблю.
Люблю жареную картошку (но не фри).
И сосиски.
Мясо, кстати, хлебных единиц не содержит, а в одной конфете их целых две. 1=2. Меня-ется ли от этого что-нибудь? Для меня – нет.
Непорядок, конечно. ДА. Плохо.
Однако же диета не для меня.
Диабет простит. Или нет?
Овсянка по утрам, посыпанная слегка сахарной пудрой.
Уммм, yummy.

В километре от санатория находилось огромное гороховое поле. Наш номер сповадился ту-да. Собирали пакетами, а вечерами ели. И специфический дух вселялся в комнаты, не покидая их до самого утра. Зато горох был хорош.

В палате всегда водилось спиртное. Старшие доставали откуда-то. А распивали на 12-м этаже, где-то на чердаке, ну и, иногда, прямо в палате, при этом всех просили отвернуть-ся.
Когда я тоже стал старшим, это случилось в санатории, спустя три года, я тоже с дру-гими старшими покупал пиво в магазине. Мне не нравилось. А сейчас я антиалкоголик. Диабет сделал меня таким.
В учебниках вы прочтете: алкоголь понижает уровень сахара в крови.
На самом деле, первоначально он взлетит у вас довольно-таки высоко и лишь затем резко снизится. Часто совершаемая ошибка – сделать укол. Гипо тогда неизбежно. Миллионы лопнув-ших сосудов головного мозга.
Чревато слабоумием.

***
– Залезай, что смотришь?
Я показываю жестами, что никак не могу при ней раздеться.
– Да я и не смотрю, нужен ты мне двести раз.
Ей на вид лет тридцать – тридцать пять, крашеные отдающие черно-синим волосы, родин-ка, как у Мерлин Монро. Она высыпает порошок в ванную и водит по воде руками, размешивая.
– Когда весь песок высыплется, вылезешь и позовешь меня.
– Хорошо, – произношу я, и хвойные пары уносят меня куда-то. Конечно, я ещё несколько раз переверну песочные часы, прежде чем позову её. Хорошо!
Искусству превращения семи минут в двадцать меня научил Кирик. Он сейчас греется в соседней ванной. Я слышу, как он бултыхается там.
Нега. Предметы расплываются, как будто стираются, открывая что-то за ними. Всплески желтой воды. Бегущий вниз песок. Время, которое я контролирую. Ощущение собственной воли. Но теперь она дремлет. Желания, мечты, проблемы теряют цвета, сыплются вниз вместе с пес-ком. Нега. Хвоя щекочет ноздри, убаюкивает и расслабляет.
Я переворачиваю часы.
Хорошо!

***
Диабет – это то, что не нужно скрывать. Но порой сказать о нем людям бывает очень трудно. Не из-за того, что в этом есть нечто постыдное. Нет! Просто всякий раз тебя пой-мут неправильно.
Когда ты рассказываешь о диабете, ты совсем не просишь жалости, не ищешь сострадания, не гордишься им, ты просто констатируешь факт. Ты – неизлечимо болен. В этом нет траге-дии, хотя все почему-то в первую очередь думают именно так.
Я отчетливо помню, как в первый раз признался знакомым парням. Сначала не поверили, посмеялись, потом резко изменились в лице. Обычному человеку нужно время, чтобы понять. У него совсем не укладывается в голове, как у этого невысокого пацана, ничем не отличающе-гося от него самого, может быть что-то там. Ведь он так же лазил с ним в соседский ого-род, играл в казаки-разбойники и сабжо, ел конфеты, наконец. Как?
И ты показываешь липодистрофии.
А через несколько дней они обо всем забывают.
Другой случай – притворное сочувствие. Оно проходит ещё быстрее. Все эти вздохи, скорбные глаза, пустые слова.
Поэтому не всякий диабетик откроет свою тайну. Даже самым близким друзьям. Приходится придумывать множество различных отговорок, почему в метро ты едешь по льготному билету, почему перед обедом достаешь бордовый футляр и идешь с ним в туалет, почему иногда резко бледнеешь и как будто пьянеешь, достаешь белые таблетки глюкозы, которыми не поделишься ни за что, и быстро глотаешь их, почему вместо пива покупаешь себе минералку. Это диабет, о котором не знают.
И у тебя всегда есть выбор, рассказать о нем или нет.
Ты его, а он твой.

***
Воспоминание из детства.
Новый год в школе. Подарки.
Мне лет десять, не больше. И диабет совсем далеко, по крайней мере на этот вечер.
Все стандартно: цветная синяя коробка от Деда Мороза со Снегурочкой, там – шоколадные конфеты, карамель, киндер-сюрприз, апельсин. Все стандартно. У всех, кроме тебя. Ты полу-чил три банана. Они полезнее, конечно. Ты знаешь, почему ты их получил, а другие смотрят на тебя, будто у твоих родителей не было денег, чтобы заказать подарок, будто ты бедняга, заброшенный и никому не нужный. Все смотрят и ничего не спрашивают.
Я смотрю на Любку, и взгляд её молвит: «Фи! Три банана!» Гусь ржет, но лицо его воз-мущено: «Не повезло тебе, др-р-ружище». Миха жалостливо закрылся в угол. Зачем вы смотри-те на меня? Зачем?
Мама приходит на помощь. Она забирает мои три банана. Я вижу лица других родителей, произносящих скорбно «мой бедненький», «как же ты жив до сих пор?»
Зачем?
Зачем?
Зачем?
………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………

***
– А почему вы спрашиваете так, будто много знаете о диабете?
– У меня больной сын?
– Сын?
– Да. Заболел в семь лет, как пошел в школу. Сейчас ему десять.
– Много пил и бегал в туалет каждые пять минут?
– Да. У тебя также было?
– Я заболел в три года и ничего не помню совсем, но родители рассказывают, было имен-но так.
Пауза.
– Тяжело вам. Я вижу. Все это позже успокоится. Вы только на Новый Год не дарите ему бананы вместо конфет.
Она, я уверен, не понимает меня.
Молчание. Она украдкой вытерла слезу. Я видел, но сделал вид, что не заметил. И я на-чинаю городить:
– Меня чем только не лечили, все было. Я болею уже почти 17 лет. Я здоров, вроде, по-ка. Вот видите, пишу статьи. С диабетом можно спокойно жить. От него не умирают…
– Да, доктор говорил, что главное следить за осложнениями.
– Глаза, почки, сердце?
Она кивнула.
– Он прав. – Я хотел сказать обо всем остальном, но повторил:
– Так живут. А он любит футбол?
– Нет.
– А спортом занимается хоть каким-то?
– Дзюдо.
Совпадения – слишком велики, чтобы ими пренебрегать. Чтобы совсем не обращать на них внимания. Все встречи, случаи, эпизоды странной картины жизни, словом совпадения, – это следы, значение которых не стереть. Это стрелочки. Возможно, указания.
– Странно, я тоже ходил в дзюдо. Пускай ходит, хороший спорт. В Электростали – хоро-шие тренера, прекрасный зал.
– Да. А мы хотели бросить теперь. Там гиповал пару раз. И…
Мама в первые годы ходила со мной в дзюдо. В руках у неё всегда было овсяное печенье. На всякий случай.
– Не бросайте, успеете ещё.
Пауза.
– Я не знаю, как сказать обо всем правильно. Я никогда не разговаривал так. Быть мо-жет, все это глупо звучит. Но не плачьте. Диабет… Это не самое страшное, что случается. С ним живут.
– Жи… – голос её осекся немного, – живут. Да.
Я многого мог наговорить ей тогда. Но сказал только то, что сказал. Светлана Валерь-евна Климова, начальник Отдела молодежи г. Электросталь. Мой друг.
Я встретил её потом на Областном турнире по мини-футболу. Через год.
– А это Виктор, наш хороший знакомый, – представила она меня футболистам её города.
Она улыбалась. Я хотел спросить её о сыне – и не спросил ничего.
Через несколько минут мы играли с командой Электростали. Это был лучший матч в моей жизни. В середине второго тайма у меня свело ногу. Врачебная бригада вынесла меня с поля. Я встретился взглядом с ней – и никаких слов больше было не нужно.
А матч тот мы проиграли. Её сын забил победный гол. Я не знал, что он играл, но, взглянув на парня с белыми волосами стиравшей при мне слезу матери, я не сомневался, что это был именно он.
Совпадения. Случаи. Встречи. Эпизоды странной картины жизни. В мире сахарной болезни.

***

Я пришел и написал вот что:

«Сад расходящихся «Я»

Кратко (вместо предисловия):

В 21 год моя корона стала мне тяжела.
В 22 я разогнал всех министров, свет, поклонниц, поваров и слуг. И оставил лишь шута.
В 23 я перестал зажигать свет по вечерам.
В 24 закрыл двери в своем дворце и не раскрывал штор.
В 25 после того, как мой шут посоветовал мне жениться, он оставил меня.
В 26 я понял, что время мое остановилось.
В 37 я пришел в отцовский сад…

Подробно:

Мой распорядок был отточен до совершенства. Я встаю в семь. Завтракаю и принимаю ван-ну. В девять приходит время аудиенций. Министры, послы и проч. и проч. докладывают о том, что они не ленились, а исправно зарабатывали горб на благо нашего (моего) королевства. В двенадцать – чай. В три часа – обед. Вечером приемы, балы. А потом сон.
Вся система сложена годами. И я не вправе её менять. Мой прадед, дед и отец жили точ-но также. Так жил я, пока в двадцать один год я не перестал надевать корону. Монаршую во-лю не обсуждал никто, хотя я видел все их недоуменные взгляды. Рты их не двигались, но спрашивали «как?». В остальном же распорядок не нарушился.
Моя корона сделана из хрусталя. Со странными узорами, сценами из истории нашего коро-левства. Громоздкая конструкция, тяжесть истории. Я положил её на коричневую подушку воз-ле кровати и больше никогда не посмотрел на неё. Через несколько лет ей суждено будет разбиться.
Министр в чопорном синем фраке входит. Он говорит, что урожай в королевстве собран. Другой говорит, что восточная область волнуется, что требуются принять определенные меры. Я зеваю. Они смотрят, и глаза их спрашивают «как?». Я подписываю все, не читая.
Я знаю, что государство мое в упадке, но это совсем не задевает меня. Я замечаю, как у министров с годами растет живот, а отнюдь не горб, о котором они очень любят говорить. Дамы становятся похожими на прыщавых жаб. Наверное, мне нужно что-то.
Доктор Анри, остроносый француз, давно советовал мне выехать из замка на природу, в летнюю резиденцию. Но я вышвырнул его вон!
Я терпел никому не нужные доклады, балы, раболепие пажей и слуг недолго. И через год они отправились вслед за Анри.
Они не посмели ничего сказать.
В пустых залах есть прелесть покинутости. Мой шут готовил мне завтраки и вечерами болтал со мной.
Я загородил все зеркала, чтобы не видеть себя более.
Я спал, не раздеваясь, где придется.
Ел, что смогу достать.
Ничего не делал. Изучал паутину углов. Узоры пола. Живопись потолков.
Через год я понял, что люблю быть в темноте. Я не зажигал свет. Закрыл шторы. Сумерки убирают все лишнее. Это красиво. Вечером садишься возле окна, видишь желто-белый кусок светящейся плоти, окруженный горошком звезд. Ночь безмолвно разговаривает. Предметы тают в черном. Мир светляков и кузнечиков, мир гула и теней. Так начался мой день.
Я спокоен. Моя борода почти касается пола. И желтый глаз неба хочет сказать что-то. Возможно, это то же пресловутое «как?», но не уверен.
Я не выходил из своей комнаты несколько дней. Ничего не просил и совсем забыл о своем шуте. Я созерцал синие предметы и блеклую полоску игривого света, проникшего через шторы.
И он пришел сам.
– Сир! Сир! Вы здесь?
Я молчал.
– Сир! Я ищу вас уже второй день. Где вы? Это же не шутки. Где вы?
– Здесь.
– О боже, сир. И давно вы тут.
– Не знаю.
– Обед уже покрылся коркой. Вы ничего не едите. Нельзя же так, сир!
Я молчал.
– Нельзя так жить. Нельзя, – он завелся и, видимо, собирался сказать давно заготов-ленное слово, – вам нужно совсем другое, зачем вы выгнали всех? Зачем сидите здесь? За-чем? Я советовал бы вам жениться. Жена – вот что вам нужно. Прекрасную девушку, можно простолюдинку, не важно. Сир, вы так совсем умрете. Один.
– Один? Это хорошо.
– Да, один. Я давно хотел сказать вам, что должен уйти… Я устал, сир.
Он ушел.
Ночами глаз смотрел на меня, днями проникал в щели окон, скользя по покинутым вещам. Я ждал чего-то.
Любой шорох, пение птицы, стрекотание кузнечиков, дух ночи, темнота – все стало при-вычным. Я чувствовал, что изменился. Борода подметала покинутые полированные полы, по ко-торым так часто скользили пажи. Я сам стал тенью. Я ходил по замку, ища удобного угла, из которого глаз мой не встретится с желтым светящимся куском неба.
Совсем скоро я случайно разбил свою корону. Удар произвёл страшный звук во дворце, как будто кто-то умер. Я часто натыкался на её осколки и резал себе ноги. На солнце они светились странным светом.
А потом я понял, что все перестало изменяться. Мой распорядок вернулся к исходной точке, т.е. стал чем-то до скрежета суставов ржавым и отжившим. Сколько прошло времени, я не знаю, но однажды вечером я обрезал бороду тупым кухонным ножом, зажег палку и пошел вперед, из замка.
Я шел долго. Потом пошел дождь и затушил мой факел. Но я продолжил путь и наткнулся на высокую металлическую ограду. Я схватился за её прутья и стал ждать. Ночь синим маре-вом закрывала действительность. Холодно. Глаз смотрел на меня.
Показавшееся солнце ослепило меня. Я закрыл лицо руками и простоял так до ночи. А по-том отправился по ограде. Вдали я увидел черную полосу дороги.
Это был отцовский сад. Когда он посадил его, меня ещё не было. Теперь это была непро-лазная покинутая людьми чаща.
Я шел по серой плитке. Вдруг какой-то неясный звук поразил меня. Я свернул в кусты и через несколько сот шагов отчетливо услышал пение. Пела девушка. Осторожно раздвинув вет-ви, чтобы не напугать их, я увидел сидящих у отштукатуренной стены юношу и девушку. Им было не больше 14 лет. Красивая пара. Их лица были зелеными. Я подошел ближе, под ногой хрустнула ветка, но они никак не отреагировали. Странно. Я подошел вплотную и в юноше уз-нал… себя.
Я бежал, пока вечный камень не опрокинул меня на землю. Мимо меня прошел человек с длинной бородой и светящимися глазами. – Я. Рядом с ним бежала черная собака. Хотя у меня никогда не было пса, мне почему-то показалось, я знаю её.
Через некоторое время ко мне подошел темнолицый подросток в белой простыне. Он пла-кал. Я спросил его: почему? Но он лишь посмотрел в небо.
– Чобрек?
Он не ответил.
Я прошел в глубину сада. По краям аллей стояли обветшалые статуи героев моего коро-левства. За одной из них сидел долговязый парень и жевал, повторяя:
– Я Михаил. Рогов. У меня все в порядке.
Издали послышался ехидный смех, похожий на звук разбивающейся короны.
Я остановился у некогда красивой Сильфиды. На крыле я прочел корявое «жалоб нет».
– У-у-у. Повезло, – послышалось сверху.
– Нет, хуже не бывает.
Рядом валялась какая-то стеклянная колба размером не более мизинца и надписью инсу-лин.
Я долго брел. Дорожки сада постоянно дробились на несколько. Я встречал странных лю-дей, отдаленно похожих на меня или же совсем не похожих. Наконец, я выбился из сил и сел на деревянную лавочку под раскинувшейся елью. Где-то в кустах заливался соловей. Желтый глаз смотрел на меня. Но он не страшил. Я видел мутные прожилки в его зрачке. Он старел, хотя казался вечным. Я решил дождаться утра и заснул.
Во сне я видел больной зуб.
Я проснулся, но утра не было. Рядом сидела брюнетка с глубокими глазами. Она обняла меня. И провалилась куда-то.
Рядом оказалось множество рассыпанных кем-то бумажных квадратиков. На них – часы и специализации врачей. Я вспомнил Анри, француза с острым носом.
– Сир, сир, сир, это вы? – голос моего шута приближается, – сир, как хорошо, что вы здесь. Я искал вас. Меня просили передать сделать вам это.
В его руках был странный предмет с маленькой иглой на конце.
– Что это?
– Я не знаю. Мне сказали, вам требуется повысить дозу. Сделать подколку в три часа, чтобы избежать высокого сахара утром. Сказали, что самое лучшее место для инъекции – ваша рука.
– Кто сказал? Какой высокий сахар?
– Женщина с черными волосами и глубокими, как ночь, глазами.
– Ты шутишь?
Он не ответил, и мгновенный укус отдался в правой руке. Запах чего-то механического расплескался в воздухе.
Я проснулся. Ночь и не думала уходить. Странный предмет лежал рядом. Я положил его в карман и отправился дальше. В светлом от механических лампочек туннеле, который открылся мне, везде были закрытые двери, около которых стояли старики с различными бумагами в ру-ках.
Неожиданно ко мне подошел низкий крепко паренек и вручил большую кипу бумаг. Он те-перь мой вечный спутник. Ходит за мной, но бывает так, что я его совсем не вижу.
– Ваш кабинет 21. Там очередь, вы будете последним.
Я нашел нужную дверь нескоро. Тишина смирения, сваленная тоска, запах старости.
Я сижу возле кабинета номер двадцать один уже множество дней. За окном не проходит ночь. Люди сменяются вокруг, но я остаюсь. Иногда ко мне приходит прекрасная брюнетка с глубокими глазами, обнимает меня и тут же исчезает. После приходит шут и снова расплески-вает в воздухе механический запах.
Я читаю свои бумаги. Там записана история. Кажется, она моя. Я болен сахарной болез-нью.
Моя очередь – за неким почтенным господином в изъеденном молью пальто. Когда-нибудь я окажусь там. Что увижу, не знаю. Иногда я вспоминаю отца с игрушечными солдатиками на го-лове».

***
С годами привыкаешь делать укол. Самому себе. Протыкать собственную руку, ногу или живот. Все отточено до автоматизма. Ты даже можешь заранее узнать, будет тебе щипать по-сле инъекции или нет.
Делать укол другому – задача сложнее. Его плоть живее, мягче.
Причинять боль – великая мука. Я не знаю, кем надо быть, чтобы спокойно вынести это.
Ты обнажаешь иголку – и странное волнение охватывает тебя вдруг. Хочется задержать дыхание. Слишком легко ты проникаешь туда, в его мышцу. Он чуть-чуть вздрагивает. Мука.
С иголки скатывается круглая капля инсулина. Крови нет. Хорошо.
Ватка скрывает микроскопическую дырочку. Теперь выдыхай.

***

– Когда мы приехали в Таджикистан, знахарь спросил: «Как вы добрались сюда?» Мы отве-тили: нас привез знакомый, бесплатно. Он ответил: значит, также вы отсюда и уедете. Тогда я как-то не придал этому никакого значения. А тебе становилось все хуже и хуже. А потом ты потерял сознание.
Я взял тебя на руки и пошел по всему аулу, но нигде не было русских. Все разводили руками. Кто-то показал, где находится госпиталь. Я кричал: диабет.
Нам повезло. Врач-украинец сначала вколол тебе двадцать кубиков инсулина. Ты вроде очнулся, а потом… он вколол тебе глюкозы. Он совсем не знал, что делать, но все действия его были уверенными. Нас привезли потом в больницу в Душанбе. Дети гибли там по несколько каждый день. Нам отвели небольшой закуток, отдельно ото всех. Врач приходил по утрам. Ос-матривал и ничего не говорил. Тебе вроде становилось лучше.
Ты родился снова.
Отец впервые говорил мне об этом так. По правде говоря, я отношусь ко всему с усмеш-кой. Я хотел спросить: а зачем? Но промолчал. Он тоже молчал и курил. Иногда, в особые моменты, запах сигарет очень приятен.
Причинять кому-то боль – мука. Я не знаю, кто бы мог спокойно вынести это.

***
Третий вагон электрички.
Пробирка сколотой жизни. Здесь ездят студенты, предприниматели, средней руки чиновни-ки. Маятники. Утром на работу, вечером с работы. Константы уравнения судьбы.
Здесь складываются семьи, здесь встречаются друзья. Электричка несется, не замечая ничего, все сидят по своим местам – разговаривают. Это отлаженный мир, куда не проникает жизнь мелькающих за окном полей и лесов. Жизнь просторов и свободы.
Электричка – эта та же клетка невыносимости ожидания, разбавленная борьбой за сидячие места. Странный мир. Невозмутимый. Ржавый.
Но… его спокойствие нарушал я. Два раза. На пару с диабетом.

Сахар мой подскочил неожиданно. Я проснулся от толчка слева. К горлу нежданно под-ступил комок. Поиск пакета – безрезультатно. Я пьяно поднимаюсь со своего места и несусь к прокуренному тамбуру, но не доношу немного – рвотная масса распарывает меня. Коричневая жидкость несется на стоящих. Они в недоумении. Живот разрывается болью.
В тамбуре бронзоволицый мужик треплет меня по плечу.
«Ничего, ничего, сейчас будет нормально».
Я хочу сказать, что я не перебрал. Но вместо этого разрешаюсь снова.
«Молчи, молчи, сщас будет лехче».
Я узнаю на полу мой обед с расплесканным запахом ацетона.
Потом – дом и постель. Инсулин.

Контролер сначала проверяет билет, потом просит пенсионное удостоверение, а после уже и отрывной розовый талон. У меня все есть, поэтому денег с меня он не получит.
Он уходит лениво в тамбур. В окне мелькает очередная станция.
Сон. Явь.
Сон. Явь.
Страх выходит из тамбура. За ним зеленый ромб расплывается передо мной. Далее боль в животе. Она отталкивает весь аппетит, а есть надо. Таблетки глюкозы падают на грязный пол. Я смотрю на соседей.
Недоумение.
Я хочу сказать, что я не пьян. Но вместо этого кладу глюкозу в рот. Эффекта ноль. Нужно ждать. Боль скукоживает мое существо, как сухой осенний лист. Я выхожу в тамбур. Тошнит.
Двери открываются, люди входят, и первое, что они видят, это – скорчившегося студен-та.
«Наркоман».
«Пьяница».
«Псих».
Диабетик.

***
Я хорошо помню тараканов. Огромных тараканов, выползавших по вечерам из всех щелей, бегавших по потолку, залезавших в постели.
Коричневые насекомые величиной в полпальца.
Их травили каждую неделю, но через несколько дней они появлялись снова. Жирные и отъ-етые.
Мы лежим с Шуриком в этой палате, потому что мы энурезники. Мы знаем друг о друге все, поэтому молчим. Шурик совсем не боится тараканов. Он ловит их руками и сажает в бан-ку. А потом показывает верещащим девицам из соседней палаты.
Таракан, попадая в его руки, теряет шансы на жизнь. То, что мы знаем друг о друге, попав в чужие руки, уменьшат нашу жизнь.
Таракан бежит по одеялу – зови Шурика. Скребет где-то возле стены – зови Шурика. Мед-ленно ползет по потолку над тобой – Шурик, ты где?
Он был младше меня. И однажды вдруг заплакал. Я знал, в чем причина. В палате не было никого: полдник. Но запах уже было невозможно скрывать.
Я помог ему сменить белье. Простыню, клеенку, наволочку и пододеяльник. Операция была завершена успешно, до прихода всех остальных.
Если ты энурезник – зови меня.

***
Есть одна непреложная истина, почти аксиома.
Диабетику нужен друг.
Пускай он все равно не поймет всего до конца. Главное, чтобы он был рядом. Не только для контроля, соблюдения режима. Диабет – это не только высокий сахар, недостаток инсули-на, режим и т.д.
Диабет – это твое восприятие действительности. Это не понятно откуда берущаяся пани-ка. Страх. Это пессимизм.
Сахарная депрессия.
Скептицизм и недоверчивость.
Скрытность.
Друг – твой поверенный. Он может ничего не понимать, но он может чувствовать, а это главнее.
У меня был такой друг. Он постоянно спрашивал меня: не вдыхаю ли я пыль, не вижу ли зеленого ромба, не забыл ли я взять ручку, как я себя чувствую?
Друг.
Был? Почему был? Наверное, есть до сих пор…
Её звали…………………………………………………………………………………………………………………… ……………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………….……………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………

***
Я пришел и написал вот что:

«Девочка

Утром всегда холодно выбираться из-под одеяла.
Она повернулась на спину и открыла глаза. Дождь упрямо бил в стекло. Растапливал сон, как первый снег.
Потолок мелкими пупырышками списал над ней. Резким движением она утонула под одеялом. Темнота. Тишина. Упрямый дождь.
Серое и непонятное бродит в головке. Спускается по кончикам волос на плечи, зарывает-ся в грудь, бежит к коленкам. Мурашки мчатся стрелками, оставляя следы-точки. Холодно. Серо. Непонятно.
Девочка.
Вдруг – кашель в другой комнате. Мама.
Девочке девять. Сегодня она не пойдет в школу. Мама разрешила. Девочка болеет, хотя у этой болезни нет названия.
Она отбрасывает одеяло в сторону, смотрит на узор оранжевых обоев. За окном ритмично – «цик, цик, цик».
Девочка хорошо рисует. Её тетрадки раскрашены лицами, листьями растений, животными. Они все синие. Рядом с цифрами, знаками умножения, равенствами и неравенствами.
Девочка.
Она встает, подносит табуретку к серой прорехе окна. Прижимается лобиком к холодному стеклу. Она видит размытый двор, хлюпанье луж, пузыри, вымокших прохожих.
Её лицо тоже становится серым, как и её плечи, и её руки. Игра цветов.
Девочка.
Черты реальности за окном стерты, как рисунки карандашом, которые она рисует и после хоронит где-то.
Потому что там спрятана её мечта.
Её болезнь.
Её красивые платья. Её дом. Её семья. Я.
Черно-белые сны маленькой девочки.
Её страх.
Её боль.
Девочка с серым лицом. И бездонными коричнево-зелеными глазами. И каштановыми волоса-ми, хотя сейчас они кажутся фиолетовыми.
Девочка не раскрашивает свои мечты. Там нет ничего лишнего. Цвет убивает.
Тишина с мерным стуком за окном обнажает чувства. Её сердечко готово разбить стекла. Растрескать его, чтобы озоновый воздух тонкой струйкой наполнил её крохотную грудь. И унес её.
Девочка.
За окном пробегают люди, прячась под черными грибами зонтов. Спешка жизни. Текущее время.
Девочка смотрит на лужи, в которых отражаются дома, лавочки, покинутые карусели. Жел-тый листок плавает. Пробегает черная собака.
Часы капают, расплескиваясь в огромных лужах перед её домом. Она не замечает их. Она берет карандаш. Черточки, сплетения штрихов, черно-белый сон.
Её болезнь.
Её мечта.
Капли на её рисунке будоражат воду. Осенний лист, сморщенный влагой, скукоженный и черный. Билет на ту сторону.
Карандаш шуршит по бумаге. Дождь стучит за окном. Воспоминания черного дня теснятся в ней. Девочка плачет. Ей страшно.
Гулкий звук будоражит слух. Глухой удар по живому, ещё один. Потом тишина.
Он бил маму.
Она видела огромные, расплывшиеся серые синяки на ребрах, груди и спине. Соленые ка-пельки падали на лист, на её билет.
Дверь затрещала. Он пришел. Её сердце смялось вместе с билетом. Страх разверзся дож-дем в оранжевой комнате с серой прорехой окна. Её болезнь.
Девочка зарылась подушками и одеялом. Но тишина кончилась. Удар, ещё один. Глухое страдание живого.
Он бил маму.
Он бил маму.
Он бил маму.
………………………………………………………………………………………………………………………………….

Мой портрет лежал где-то в стороне, на маленьком столике. Я был изображен усталым. На розовой бумаге.
Девочка, повзрослевшая на десять лет, с теми же коричнево-зелеными глазами и каштано-выми волосами, сидела на другой стороне дивана. Комната была пуста. Она куталась сумерка-ми. И мы не зажигали света.
Девочка рассказала мне все. О своих черно-белых снах и своей болезни. О холодном ок-не, оранжевой комнате, скукоженном билете на ту сторону.
А ещё она сказала, что она не может остаться со мной.

Она проснулась наутро в моей комнате без занавесок. Её лицо было невинно серым в пас-мурности занимавшегося дня.
Через час она уехала. Люди скрыли девочку в фиолетовой маршрутке.
Я шлепал по лужам и не думал ни о чем».

***
Странно, но из санатория все хотели убежать. Никто не хотел там оставаться долго. Ни-кто, кроме, пожалуй, Чобрека, но и ему все же пришлось уехать раньше.
Антон, пухлый, изнеженный светловолосый парень, из тех, которых называют маменькиными сынками, проплакал всю первую ночь, и на третий день его забрали.
Каждый день кто-то уезжал.
Андрей, мой сосед по номеру, пробыл в санатории неделю.
Чобрек – восемь дней.
Я вместе с Юриком – чуть больше двенадцати.
Мы были земляки. Жили в разных концах города. И в санатории узнали о существовании друг друга. Юрик был старше меня на три года, хотя совсем так не выглядел. Он был даже ниже меня ростом. Его интересовали только машины. Он рассказывал о них часами, а мне при-ходилось слушать. Вечером играли в карты. Ночью снова болтали на балконе.
Когда Андрюха уехал, меня вместе с Кириком и Медем, которые некоторое время после ис-тории с Чобреком жили в нашем номере, переселили к Юрику. Мы оставались вчетвером недол-го, Кирик уехал в тот же день, поэтому даже не распаковывал вещи.
Он подарил мне на прощание кассету Мумий Тролля «Икра» и научил понимать Виктора Цоя.
Однажды у нас в комнатах собрались санаторные ценители музыки послушать Арию. Просто только у нас был магнитофон. Он принадлежал Кирику.
Всем понравилась музыка, но вокал Валерия Кипелова оттолкнул многих. А потом все дружно пели «Группу Крови» и «Звезду по имени Солнце». Вы можете себе представить группу диабетиков звонко выводящих рулады?
После Кирика стало грустно. Перестали ходить за горохом и слушать кассеты.
Мы с Медем любили играть в настольный теннис. Вечером мы пробирались в ремонтировав-шуюся часть санатория (там стоял стол для рабочих), находили бережно спрятанные предыду-щими игроками ракетки и шарик. И начинали партию. Иногда кто-нибудь ещё приходил, но с каждым разом все меньше. Тогда играли в солнышко или «на попятках».
Постепенно мы с Юриком склонялись к отъезду. Там совсем нечего было ловить, кроме хвойных ванн и тренажерного зала. Отъезжая, каждый обязательно что-то брал с собой, «на память». Брали торшеры, алюминиевые вилки и ложки из столовой, граненые стаканы.
Я тоже взял.
Родители мои приехали на машине, поэтому тянуть было нельзя. Пока мама оформляла до-кументы на меня, я помогал упаковываться Юрику. Он уехал со мной, так и не поставив в из-вестность руководство. Медю мы оставили колоду карт, хорошие подушки, а также свои порции ужина. Он улыбался, хотя мы видели, что ему очень грустно оставаться одному в пустом но-мере пусть и с хорошими подушками и с колодой карт…
Я всю дорогу спал. А Юрик живо смотрел в окно.
Мы высадили его возле городского рынка, там он жил. И больше я не видел его, хотя прекрасно помню его зализанный черный чуб, хитроватые живые глаза и задорную улыбку. Ну и авто его тоже.

***
Сегодня ему выдали ручки. Пластмассовые футляры он принес подмышкой, аккуратно поло-жил на тумбочку и долго на них смотрел. Потом достал одноразовый шприц и выбросил его. Кончилось.
Он болел всего год. Все рекомендации врачей, все их предписания он выполнял с особой тщательностью и пиететом.
Настал час уколов. Рука дрожит, игла кажется слишком маленькой. Он забыл набрать нужное количество единиц. Еле протыкается кожа. Он ничего не чувствует, шприцы бьют боль-но. А здесь…
Бедняга.
Его звали Олег.

***
Книг в шкафу было много.
Советские поэты в основном. Твардовский. Исаковский. Маяковский. Бедный. Поэзия 20-х годов. Поэзия 40-х годов.
Я подошел к воспитательнице – в больнице она обучала нас всему, чтобы мы не отстали от школы – и спросил что-нибудь почитать. В больнице совсем нечего делать в свободное время, если у тебя нет плеера или тетриса. Так я полюбил книги. Она дала мне «Неточку Не-званову» – и она мне не понравилась. Скучно.
Я брал у неё толстовское «Детство», кое-что из Горького и раннего Чехова. Читал Бло-ка. Стихи и поэмы. В тумбочке у меня лежал «День «М» Виктора Суворова, но его осилить я, как ни старался, не мог. Хотя мой отец очень хотел этого. Тогда Суворов был топовый ав-тор, «открыватель границ правды». Хм… а теперь?
Позже я прочел «Братьев Карамазовых». И до сих пор считаю, что нет книги сильнее, по-тому что нет ничего правдивее. А вот «Неточку Незванову» не люблю и поныне.
Мой герой – Дон-Кихот. Порой мне очень нужен его бальзам, который способен соединить две половины разрубленного воина. И толстяк Санчо тоже. Ему я подарю остров. Когда-нибудь.

***
Из дневника:
«Сегодня – 11 июля 2006 года. Новость номер один – умер Сид Баррет, основатель вели-ких Pink Floyd. От диабетических осложнений. Ему было – 61.
Его творческое наследие – три десятка песен.
Первый альбом Pink Floyd – это истерия, смесь мистической психоделии и художественной распущенности. Вечная музыка.
Сид жил затворником в доме своей матери и занимался растениеводством. Говорят, на од-ном из концертов Баррет вдруг остановился, уставившись в одну точку. Многие списали все на действие «кислоты», ставшей сообщником его безумия. Но возможно, он видел зеленый ромб».

***
Я совсем не знаю, как ей сказать обо всем, поэтому только слушаю, кивая в знак внима-ния, и отвечаю по существу. Её голос звучит вкрадчиво с оттенком непростого заискивания:
– Вот скажи, Вить, скажи, могу я прибавить ему на вечер две единички, ничего не слу-чится?
– А сахар проверяли, высокий в это время?
– Да. Ещё какой! Под двенадцать. На утро мы делаем подколку в шесть часов, единичку, утром вроде неплохо. Семь и восемь сегодня было. Вот скажи, можно, не загипует?
– Не должен. Сахар только проверьте. И все. Не бойтесь увеличивать дозы.
– Хорошо. Вот смотри.
Ей лет сорок-сорок пять, не больше. Густые желтые волосы стоят на её голове странной, раскатистой короной. Полные руки.
Она частенько обращается ко мне с вопросами. И мне даже стыдно, что я совсем не пом-ню, как её зовут. А вот сына её я хорошо знаю. Андрей, худенький паренек. Хрупкий. И очень мягкий. Он болеет диабетом года четыре.
Она протягивает мне статью. Очередной целитель. Теперь из Алтая. Она собралась туда съездить. И я говорю:
– Не стоит. Сами потом пожалеете.
– Почему?
Совпадения, случаи, повторения, встречи. Эпизоды странной картины жизни.
– В свое время я попробовал все, что только можно попробовать. И – я диабетик по-прежнему. Мой совет – не тратьте деньги. Не бойтесь менять дозу.
– Да. Я недавно ходила на курсы траволечения. Могу дать тебе книгу. Говорят, очень помогает. Мы с Андреем пьем чай из боярышника.
– Давайте. Посмотрим.
Книга у неё с собой. Она всегда в курсе всех так называемых новаций. Её сын давно ко-лет Лантус, а мой эндокринолог даже не знает, что такой инсулин есть. Я беру брошюрку и тепло произношу на пороге:
– Заходите, если будут какие вопросы. До свидания. А на Алтай не ездите, не стоит.
– До свидания.

***
Терапевт. Последний в моем списке доктор на сегодня. Это маленькая полная женщина с рыжими волосами. С ней за одним столом сидит медсестра с изрытым лицом.
– Такой молодой! И что у тебя?
– Диабет.
– Диабет? Откуда ж, а?
– Бабушка болела.
– А, тогда понятно. Ну, жалобы есть? Простуда бывает?
– Нет, жалоб нет.
– Так и писать, что ли? Нельзя… Давай давление померим.
Она сжимает в кулаке черную грушу. Стрелка тонометра отсчитывает цифры. Воздух выхо-дит, в жилах стучит.
– Давление повышенное. Волновался что ли?
– Да нет.
– Ну, бывает. Готово…
– Всего хорошего.
– До свидания. Следующий!
За дверью меня ждет легкость сброшенных забот. За окном уже горят фонари, капает не-большой дождик. Вечер трудного дня.
Холодный воздух обдает меня, когда я выхожу на улицу из пыльного здания поликлиники. И я понимаю, точнее, чувствую что-то.
Диабет садится на обшарпанные шагами лестницы и произносит мне: «До свидания!»
Он тоже устал. Рядом с ним лежат какие-то бумаги, он отдаст их завтра, когда я вер-нусь сюда, к эндокринологу. В кабинет номер двадцать один.
Я ступаю на черный асфальт улицы. Мне легко, свободно и зябко.
Я иду.
Конечно, я мог бы сесть на автобус, показать свое пенсионное удостоверение контроле-ру, потом паспорт и розовый талон и за семь минут доехать до дома. Но сейчас я иду.
Иду.
В сумерках лица прохожих кажутся зелеными. И я слышу откуда-то Yesterday. Великую песню великой группы. О любви.
Иногда диабет отпускает тебя. Это диабет двадцатилетнего.
Я иду. Пакеты, вывески витрин, угольки сигарет, желтые маршрутки, кривой глаз неба мигает из-за синих туч. Снег скоро растает. Весна разгладит серые бугры слякоти, покроет все зеленым, радостным и птичьим
Я иду. Уверенным шагом покрываю метры расстояния до дома. Шум автомобилей глушит ти-шину вечера. Прохожие змейками бегут к свету окон. И я достаю наушники.
Музыка открывает мне немые картины жизни. Застрявший автомобиль. Крики грузчика. Свет фар. Разговоры. Бег. Огни.
Я иду. Бывают минуты, когда совсем не нужно спешить, потому что они не повторятся бо-лее. Уйдут в фундамент прошлого. Сгинут в пустяках. Превратятся в черно-белый сон худож-ницы, которая не приедет ко мне больше никогда.
Я иду. Расписания, очереди, клетка невыносимости ожидания, диабет, будущее. Все ка-жется ничтожным по сравнению с тем, что скрывается под черным асфальтом тротуара и синими тучами, из-за которых временами выглядывает желтый глаз ночи.
Я иду.
Иду.
________________

январь – август 2006 г.

1.
присесть
придумать сигареты
дымить
поставить греться чай

столицу выдумать
придумать небосвод
блестящий кафельный завод
столичной шушеры немного
в кольце немого хоровода
потом придумывать часы
мильоны странной милюзги
людей весну – теплее – белый лед

потом выдумывать себя
любя голубя привирая
выдумывать героев книг
затем глотнуть немного чая
немного вычеркнуть, пришить
умножить выложить придумать
молчать укутаться,
до мая

2.
девушка с несколькими ушами
ласкает людей, общается с бомжами
дома разводит ежей
ласкает их своими ушами
соблазняет мочками ушей
а они ей дарят подарок
на день зимовья зверей

девушка с несколькими ушами
идеал красоты почти верный пес
и может быть за ее ежевыми слезами
что-нибудь еще скрывается кроме ее слез

3.
парашют утка и будильник
встретились чтобы поговорить
У одного потек холодильник
у другого не было сил больше дрочить
у третьей были проблемы с деньгами
от этого у нее немножко дергался клюв
и поэтому наверно деньги стали ее снами
и спать она прекращала едва уснув
они встретились в одной из трещин
у подъезда какого-то или в лесу
начали обсуждать сперва совсем незначительные вещи
а после оказалось, что ловят осу
парашют складывался в кубики
утка по-прежнему дергала ртом
и только будильника ключики
забывали вращаться как каким-нибудь днем
наверное им было забавно и весело
хотя их проблем все равно не решить
парашют утка и будильник
встретились чтобы поговорить

Долговязый гитарист в смешных шортиках кривит коленки и отпрыгивает, басист почти безучастно и сосредоточенно лабает в сторонке, барабанщик увлеченно бьет тарелки, а худенький вокалист в черной рубашке, повернувшись спиной к сцене и настойчиво перекрикивая собственный оркестр, пробирающее тянет: «Дай мне еще… еще-о-о-о».

Вполне возможно, что именно такими увидят Good Jumper 2 августа посетители клуба «Олимпиада 80». А может быть, это будет безудержное панковское буйство со разодранными гитарными струнами, какофоническим скрежетом аппаратуры и алкоголическим угаром.

О, да, эти ребята противоречивы и небесспорны. Но во всяком случае естественны. Этим и интересны.

 

Вообще, говорить о Good Jumper сложно. Не только потому, что за почти 5 лет своего существования группа то исчезала, то вновь появлялась на музыкальном горизонте, но и в большей степени потому, что сами по себе их песни вроде бы не притязательные и простые по форме, на самом деле довольно сложно устроены. Они вообще трудно поддаются принятой классификации. Что это? Инди? Диско-панк? Ретро-рок? Постмодернисткий Lo-Fi? Такое впечатление, что они играют на каких-то небесных пробирках, на дне которых скрылись волшебные скрупулы, растворившись, выделяющие какой-то важный и неописуемый смысловой оксид. Черт ногу сломит да еще ненароком запутается в незамысловатых гармониях, окаймленных воздушным фальцетом вдыхающим совершенно абсурдные стихи о снах, конфетах и приподнятом настроении. Каждый номер GJ словно бы проваливается в тонкую щель между жанрами, стилями и музыкальными трендами. Наблюдать за подобным «падением в небеса» представляется если уж не небезынтересным, то уж по крайней мере забавным.

Официально история группы начинается с 2004 года, хотя, по уверениям солиста, лидера и в полной мере воплощения GJ Мити Берхина, Good Jumperсуществовал всегда. Это, казалось бы, блажное утверждение в его устах звучит совсем невинно и даже правдиво. Его, действительно, трудно представить другим, лишенным легкой самовлюбленности, подкупающей странности, душевной красочности… «Как-то мой школьный приятель написал на стене «GoodJumper», и я подумал, что это круто… Вот так появилось название. А вообще мне очень хотелось всегда иметь группу, я не умел ничего, ни играть, ни петь… ну так я, учился потихоньку, с художниками тусовался…»

Good Jumper и арт-объединение (иногда почему-то называемое «радикальным») художников «Радек», их связь и взаимовлияние – тема отдельная. Достаточно заметить лишь, что одно время группа постоянно создавала музыкальное сопровождение к художественным выставкам, фестивалям и перформансам. При этом у Good Jumper одни из самых красивых афиш в Москве, а клипы – постоянные участники различных видеоконкурсов.

Берхин очень переживает из-за ярых государственных гонений на современное искусство в частности в связи с эпатажной вставкой в Сахаровском музее, в которой участвовали его друзья. «Я даже подумываю о том, чтобы сменить гражданство», – говорит он. Сложно судить о серьезности подобных намерений. Митя и его группа вообще, по-моему, яркая иллюстрация нездоровости культурного отечественного рынка, где независимая группа, даже более или менее способная к грамотному первичному (само)менеджменту, обречена на практически беспросветное выступление в полуподвальных клубиках или арт-кафе. Если повезет или вдруг возникнут деньги, запишут альбом и выложат его в сеть. А потом надежды на славу Arctic Monkeys или других выкормышей интернета. Их акции и заявления, какими бы острыми и парадоксальными они ни были, настолько невесомы, что проходят, как правило, мимо информационных потоков, прожигающих наши с вами мозги и уши. Митя и вправду очень болезненно воспринимает свою неизвестность. Любит порассуждать о том, что лучше для него деньги или все же слава, добавляя при этом: «Конечно, современные технологии, компьютеры позволяют сделать достойную запись и дома. А я хочу работать в студии. Но мне нужны на это средства, которые мы вряд ли найдем. С выступлений я не получаю ничего, и даже больше – трачу свои».

Наше очное знакомство состоялось на одном из так называемых «литературных кафе». Поэты, музыканты, писатели – читали стихи, прозу, пели что-то. Я тоже читал пару неоконченных отрывков и несколько своих придурочных стихов, Митя исполнял под гитару песню про отличные очки. Потом столкнулись на улице, разговорились. Потом был концерт в Art Garbage. Несколько звонков. Музыка.

Я увлекся. Странно говорить об этом – практически заболел. Их 30 минутный диск, пару лет назад изданный независимым французским лейблом, то и дело возвращается в мой favorite playlist. Эта перелицовка The Strokes, The Charlatans и Pulp звучит как-то даже совсем самостоятельно, трогательно. Свежо. Все эти абсолютно непритязательные рифмы («я не хочу быть звездой/я останусь собой/буду жить под землей/и питаться травой»), совершенно наивный мат и прочие скабрезности («ты сказал, что он сказал, что я с тобой не спал, но пока я пел эту песню кто-то мне отсосал, кажется, Олег…»), мультяшность (песенка «Нет», как будто извлеченная из «Тома и Джерри») и псевдовизионерство («…мнеее, мне снилась лыжа…»). Словно первая школьная поделка на уроках труда: лихо скроенный квадратик или глаза-пуговички с едва торчащими цветастыми нитками.

В присланном мне Митей восьмистраничном вордовском файле раскиданная по годам куча ссылок на всевозможные упоминания Джампера в прессе, рецензии, фотографии, миллион начатых, бесцельно повторяющихся, а иногда и незаконченных предложений, фраз, каких-то фактов. «Наброски к биографии», – пояснил он. Собственно этот странно рассыпавшийся пазл вряд ли когда-нибудь будет закончен. В этом весь Good Jumper, Митя. Прыгун.

У меня звонит телефон. Друг.

– Слушай, я тут собрался с тобой на Гуд Джампер… Надеюсь, они споют про отличные очки…

—————-

01.08.2008

Оригинал тут

http://community.livejournal.com/good_jumper/12627.html#cutid1

Спор об империи, отчаянный и ожесточенный, длится не первый год. Яростные «имперцы» поют оды новому сильному государству, бравируют внешнеполитическими успехами текущего руководства, возносят российскую государственную справедливость на небесные сини. Их противники копаются в прошлом, сыплют историческими аналогиями и вновь вскрывшимися фактами, указывают ­на нерешенные социальные, политические, экономические и прочие проблемы. Совсем недавно в связи с событиями 08.08.08. в дискуссию включились и западные СМИ, однако существенных подвижек в решении проблемы не нашли и там (1).

В самом вопросе – является ли Россия Империей? – изначально заложена какая-то нечеткость, предполагающая ситуацию из известной индийской сказки про слона и слепцов его ощупывающих. Современная Российская Империя существует, это неоспоримый факт, который проявляется в социальной действительности не столько как явное укрепление державногосударственной вертикали, сколько как своеобразная общественно-психологическая реакция на это укрепление. «Капитализм, – поясняет профессор Санкт-петербургского университета Дмитрий Иванов, – не просто формация, а постоянная трансформация. Сейчас мы живем в условиях глэм-капитализма и глэм-демократии Получив право голоса, большинство населения не хочет и не умеет свой голос использовать – им не  понятны политические дебаты, их трудно заманить на выборы… Использование простых, ярких, всем понятных образов становится единственной рациональной стратегией, чтобы, как говорят, «мобилизовать электорат». Это не просто манипуляция злонамеренных политиков – яркая картинка вроде Путина в кабине истребителя становится политической повесткой» (2). Иными словами, теперешнее информационное поле давным-давно превратилось в «имперский дискурс», без которого уже невозможно функционирование ни современных идеологических доктрин, ни культуры, ни каких-либо других сфер общественного сознания.

В этой статье мы попробуем рассмотреть этот важнейший социальный феномен в контексте творчества одного из самых заметных писателей начала 21 века – Захара Прилепина.

 

Империя и ее атрибуты.

 Большинство исследователей связывают формирование новой идейно-духовной атмосферы и идеологической парадигмы с падением башен-близнецов 11 сентября 2001 года, когда весь мир стал свидетелем смерти демократии как социально-политической стратегии организации государства и общества.

Новое социальное образование получило название «империи» или, как чаще говорят, имея в виду становящийся характер, «протоимперии». Россия не стала здесь исключением. Напротив, путинская восьмилетка закрепилась в общественном сознании как своеобразный спурт в сторону усиления государственной вертикали, наращивания всеобщей власти капитала и выстраивания четкой, идеологически ангажированной, медиастратогеммы. (ср. заголовки западных СМИ за последний год – «Россия как империя и периферия», «Путинская империя» и т.п.). По сути, мы стали жертвами общемировой практики: демократия с идеалами свободы и равенства стремиться к самоустранению в той степени, в какой эффективнее работают политические технологии, PR и другие средства технологического манипулирования, оборачивающие отдельных личностей в пассивную массу-электорат, для которой не остается никакой роли, кроме поддержания различного рода мифов, являющихся залогом стабильности и порядка.

Состояние империи – это, по сути, потеря отдельно взятым человеком не только способности реально влиять на что-либо, но и хотя бы возможности попросту контролировать ход собственных мыслей или умозаключений. Ситуация империи предполагает, образно выражаясь, вечный поиск под елкой Деда Мороза и подарков, которых никогда не было. Этот процесс поиска, спровоцированного и в принципе не мотивированного, – самое характернейшее из состояний современного человека, поиска, где роль своеобразного и единственного фарватера выполняют медийные средства, прежде всего, интернет и ТВ. Оказываясь посреди необработанного и в общем-то не нужного информационного мусора, окончательно во всем запутавшейся личности свойственно обратить все свои надежды к государству как единственному гаранту ее гражданских прав и свобод. (Данные последних опросов общественного мнения: 58% российских телезрителей приветствовали бы введение государственной цензуры на ТВ.) (3) Но государство способно лишь играть мускулами, чтобы не потерять лицо: в реальности оно находится в точно такой же ситуации.

Таким образом, империя – это, с одной стороны, определенный способ социально-идеологического устройства, характеризующийся:

А) всеобщей властью рынка, который захватывает все сферы производства, в особенности электронного и духовного (складывание т.н. экономики культуры) и капитала, по большей части виртуального;

Б) политическое манипулирование, информационное и культурное давление;

В) дезорганизацией отдельной личности, превращение его в пассивного потребителя информационных и иных продуктов;

а с другой стороны, особое состояние гражданина, являющееся реакцией на эту самую дезорганизацию.

На деле империя активирует следующее:

1. Актуализация текста (4).

Постмодернистское утверждение, что «вне текста ничего не существует» (Ж.Деррида), в большей степени актуализировалось с развитием новейших технологий коммуникации, прежде всего, интернета и связанного с ним бума т.н. «социальных сетей»: ЖЖ, Liveinternet, Vkontakte, Facebook, MySpace. В современных условиях текст замещает личность, а живое общение нивелируется, переходит в текстовую форму – переписка по е-почте, общение с помощью мессенджеров и SMS. Таким образом, «живое» слово (которое, по словам Деррида, более всего сопряжен с реальностью) вымывается письменным текстом, который взаимодействует со все возрастающим количеством других текстов, наслаивающих друг на друга в голове читателя.

2. Солипсизм.

Вполне очевидное следствие актуализации текста.

Традиционно под солипсизмом понимают некую крайнюю форму субъективного идеализма, суть которой заключается в том, что вся окружающая действительность признается существующей только лишь в сознании конкретного индивида (Фихте, Беркли). Показательно также, что появление этой философии сопровождалось настоящим литературным всплеском в Европе (особенно в Германии), ср. слова молодого Людвига Тика: «Мы вышли из литературы», Клеменс Брентано: «Постепенно я все больше и больше осознаю, что ими (романами) непроизвольно определяется множество наших действий и что особенно женщины к концу своей жизни становятся простыми копиями героинь из романов» (цит. по Рюдигер Сафрански «Гофман» – М. «Молодая гвардия», ЖЗЛ, 2005 г.).

В переносе на теперешнюю действительность солипсизм означает: существует лишь то, что я вижу.

3. Отсутствие смыслоположения.

Текущая реальность становится текучкой новостных сюжетов через сознание индивида. Остановиться и понять смысл этого движения – невозможно, «это-есть-потому-что-есть». Отсюда ощущение тотальной несвободы, существование которого практически не отрицается современной наукой (5).

В итоге современный человек попадает в ситуацию вопрошения без ответа, становится пленником бессмыслицы окружающей его действительности. Его выход – это либо

а) бунт через т.н. «внутреннюю эмиграцию»,

либо

б) Человек = функция. Долг важнее свободы. Или «киберсоциальность» – прикрытие вопросов различными ширмами целей, функций, дел (6, 7). Человек = функция. Долг важнее свободы.

Во втором случае это означает лишь «служение» культу успешности, который совершенно очевидно приводит к «имперскому мироощущению» как реакции на «конец эпохи шанса» (90-е), которая впоследствии трансформируется в тоску по прошлому (Советский союз как идеальная империя).

4. Идеализация прошлого (8)

 

В данной статье нас в большей степени интересует то, как на «имперскую реальность» прореагировала литература, каковы закономерности ее существования и функционирования. На эти и другие вопросы рассмотрим в следующем разделе.

 

«Имперский жанр»

Со всей очевидностью стоит заключить, что современная литература уже в достаточной степени овладела «имперским жанром». Так или иначе, к нему обращаются самые заметные авторы последних лет: поэты Алексей Никонов и Андрей Родионов, писатели Михаил Елизаров и Владимир Сорокин, молодые литераторы Денис Гуцко и Захар Прилепин.

Главными особенностями «имперского жанра», на наш взгляд, являются:

а) стремление уместить в романной форме античный эпос, настоящее и прошлое, пользуясь терминологией М.М.Бахтина (9);

б) автобиографизм или же наоборот, ориентация на т.н. stranger-than-fiction (больше вымысла, по-русски);

в) предельная простота образов и сюжетики;

г) тема «маленького человека» трактуется в духе «человек-функция» (несвобода, четкость выполняемой работы);

 д) основной фон произведений: депрессия как состояние героя и реальности вследствие непонимания себя и мира вокруг;

е) обращенность к советской литературе и времени.

В строгом смысле русская литература была имперской всегда. Все перечисленные особенности (за исключением, пожалуй, простоты образов и сюжета: здесь заметно явное влияние массовой культуры, или явного автобиографизма) так или иначе остаются характерными для любого классического произведения, начиная с пушкинского творчества («Пиковая дама», «Борис Годунов») и заканчивая, скажем, «Домом на набережной» Юрия Трифонова.

Что выделяет литературу современную, так это прежде всего т.н. «Я»-ориентация (следствие солипсизма), иначе говоря, попытка слиться автора с текстом (т.н. сам-себе-текст), создание мифов вокруг себя и своего произведения. Сюда же стоит отнести и популярность жанра биографии (победа Дм.Быкова с романом «Пастернак» в крупнейшем литконкурсе «Большая книга» как доказательство).

Вместе с тем стоит отметить вполне осознанную авторскую борьбу (во многом обреченную, т.к. писателю приходится на поле соперника) с постмодернизмом. Отсюда расцвет реалистической (Прилепин, Сенчин, Гуцко, Санаев, Самсонов), с одной стороны, и трэшевой (Елизаров, Родионов, первые вещи Денежкиной, Никонов, Пепперштейн) литературы, с другой.

Меняется и литературная среда. Количество тех, кто считает себя писателем, неуклонно растет. Потенциально, каждый может стать автором хоть одной книги своих воспоминаний или может опубликовать свой блог. Сейчас не представляет проблемы напечатать произведение за свой счет, продавать ее, выкладывать для бесплатного скачивания. Роман не может не реагировать на изменение технологий (10), оттого принимает самые новые формы, постепенно персонализируясь, дробясь на сегменты как аудиторные, так и чисто формальные (роман в рассказах, роман-фрагмент) и в то же время схематизируясь (как в рекламе) в погоне за читательским вниманием. То же в поэзии – стадионная поэзия делается невозможной, она становится достоянием определенной субкультуры, которая тоже бесконечно дробиться на различные группы и подгруппы – любителей, ценителей, специалистов, коллег.

Все это реализуется уже сейчас в творчестве множества заслуженных литераторов, в частности в произведениях одного из самых ярких явлений современной литературы – Захара Прилепина.

 

 «Имперский текст» Захара Прилепина

Тридцатитрехлетний нижегородский писатель и эссеист Захар (Евгений) Прилепин, начал публиковаться в 2004 году, в основном в «толстых» журналах. После того, как его первый роман «Патологии» был издан столичным «Ad Marginem’ом» он стал постоянным финалистом различных премий, что вкупе с яркой биографией (служба спецназовцем в Чечне, участие в запрещенной политической партии, журналистская деятельность) способствовало невероятной его популярности. Творческое наследие Прилепина – 3 романа («Патологии», «Санькя», «Грех»), сборник рассказов («Ботинки, полные горячей водкой») и эссе («Я пришел из России»), а также добрая сотня газетно-журнальных публикаций.

Рассуждая о невероятной востребованности это нижегородского писателя, критики и исследователи сходятся в том, что его творчество заключило в себе сразу все важные для сегодняшней культуры тенденции. Прежде всего это:

1. Прилепин – один зачинателей «нового реализма» и «новой искренности» в современной русской литературе (первый роман этого направления – «Минус» Сенчина). Его проза чужда стилистическим вывертам, композиционным изыскам, выдуманным построениям, допущениям и фантастике. Формальная сторона его прозы практически не находит оснований для научного анализа.

2. Прилепин – в принципе, достаточно жанровый автор. Его рассказы и романы – это, выражаясь по-западному, male-lit (самый близкий аналог – Ник Хорнби), «мужская проза» (характерен подзаголовок к сборнику «Ботинки, полные горячей водкой» – «Пацанские рассказы»).

3. Прилепин – выходец из мощной «литературной службы» «Форума молодых писателей», стартовая площадка для нового молодого писателя.

При этом Прилепин, безусловно, писатель «имперского жанра» (его проимперские взгляды не секрет (11), оттого он так любим Вл. Бондаренко и газетой «Завтра»), более того, некоторое единое содержание, пусть порою выраженное по-разному, всех его произведений, позволяет говорить о наличии у него своего рода «имперского текста», описывающего реалии современной России и человека. Действительно, разница между романами Прилепина заключается лишь в сюжете (чеченская война – революционный экстремизм – простая жизнь простого парня, городского романтика) и имени полностью автобиографичного героя (Егор Ташевский – Саша Тишин – Захарка), воздерживающегося от каких-либо суждений о происходящем, умеющего радоваться простым земным радостям, являясь при этом носителем главной истины о человеке и родине. Верно также и другое замечание – проза Прилепина настолько мощно отражает жизнь, что это несомненно идет в ущерб художественности. Лев Данилкин заметил, что порой кажется, что писатель нарочно вырывает из предложений всякую литературность (мотивировки персонажей, языковая характеристика), при этом, правда, романа не выходит (12). С последней частью этого утверждения стоит поспорить: герой Прилепина – это тот самый имперский человек-функция, человек-картонка, все действия сводятся к вполне элементарным поступкам. В случае Саше Тишина – это протестовать, в случае Егора Ташевского – выживать и т.д. И в этом смысле – каждый из них действительно герой своего времени, не положительный, не отрицательный, просто смоделированный, устоявшийся и не меняющийся. Чего хотят прекрасные, в общем-то, ребята из «Союза Созидающих» – не ясно. Их протест довольно механичен, об этом красноречиво говорит финал: вместо того, чтобы действовать дальше развивать свой успех, восставшие готовятся к обороне. Об этом справедливо заметил Сергей Беляков (13). А обороняются они потому, что их функция выполнена, в ней не было смысла, как нет смысла во всем вокруг в имперской реальности. Ср. слова последней страницы «Патологий»: «Подумал вяло, что в этом есть какой-то смысл: карты… мы в них играли… в карты, когда летели сюда… Но в этом не было никакого смысла (курсив мой – В.П.)». Показательно также, что прилепинский герой никогда не рефлексирует, не делает выводов, а только слушает происходящее вокруг, избегая программных суждений. Его мир достаточно просто и четок. То же в «Грехе» – лучшем прилепинском произведении – герой пьет, потому что нельзя не пить, и живет, потому что нельзя не жить. Сходный мотив находим у Сенчина. При этом у обоих: автор настолько слит со своим текстовым двойником, что говорить о них раздельно практически невозможно.

Подобная трактовка мира и себя (автор все-таки равен герою) приводит к неизбежному дроблению формы – от идеологического романа к роману в рассказах и в итоге к сборнику рассказов, а позже и эссе. Здесь все объяснимо: дневник всегда фрагментарен. А имперский текст Захара Прилепина в конечном итоге оказывается дневником романтизированного, в принципе сильного, человека, не знающего, что с это самой силой делать в насквозь патологичном мире.

Важное место в творчестве Прилепина занимают т.н. «лирические страницы» (сцены детства, деревенские сцены). Их функция, на наш взгляд, отразить мироощущение имперского человека через завороженность окружающей реальностью. Ср. А. Никонов:

я и теперь заворожён реальностью,

и даже, подпишусь под тем,

что не хочу ничего другого,

потому что не знаю зачем.

В них, кстати, содержится и попытка писателя уместить прошлое в настоящем, иначе говоря – эпос (застывшее время героев и всемирного рая) в романе (настоящее неадекватное судьбе героя). Детство – это всегда рай, время, когда действовали герои, «отцы», а деревня – то место, где можно спастись, «схорониться». Деревня и детство поэтизируются, также, как и любовь, простая и нежная, но в тоже время обреченная. В сущности, любое проявление реальности у Прилепина обречено, хрупко. Любовь не вечна («Патологии», Санькя»), тело, полное сил и желаний, смертно («Патологии», «Грех»). Невозможность совмещения прошлого и настоящего, желаемого и действительного на практике, как правило, приводит героя к разладу с Богом (религиозными мотивами пропитан практически любой прилепинский текст), к пониманию его не всесильности и в конечном счете к фатализму. Или, переводя все это на язык империи, к киберсоциальности и постоянной депрессии от неминуемого разлада. Характерна языковая картина прилепинских романов: чаще всего употребляемые слова (количественно) – «никогда», «я», «она».

 

Таким образом, даже поверхностное рассмотрение произведений Захара Прилепина дает основание говорить созданном им «имперском тексте», который программирует не только существование его героев, но и их автора. Конечно, это исследование не могло раскрыть все черты «имперского жанра» его творчества, и эта проблема безусловно заслуживает дальнейшего изучения.